Регионализм в России: история и перспективы

Алексеев В.В. , Артемов Е.Т.

Обострение региональных противоречий застало российское общество врасплох. Вряд ли кто еще совсем недавно мог допустить саму возможность появления публичных призывов к обособлению отдельных территориальных сообществ и даже к предоставлению им полной самостоятельности.
Однако сегодня подобные требования стали обыденным явлением. Следует, правда, отметить, что в обществе растет понимание связанной с этим опасности. Не случайно все большее число политиков и исследователей ставит вопрос о переходе к качественно новой территориальной организации общественной жизни, исключающей появление массовых сепаратистских и изоляционистских настроений. Но ясности в путях достижения этой цели пока нет.


 В.В. Алексеев
 

Как правило, обострение региональных проблем объясняют нарушением единого экономического пространства, несовершенством законодательства, корыстными интересами набравших силу местных элит и тому подобными причинами. Думается, однако, что не все так просто. История распада Советского Союза свидетельствует: ни прочные экономические связи («единый народнохозяйственный комплекс»), ни хорошо отлаженные государственные институты еще не дают гарантии прошв нарастания центробежных тенденций. То же подтверждает опыт других стран. Сегодня целый ряд вполне «благополучных» государств также столкнулся с ростом сепаратистских устремлений. Достаточно назвать баскский и каталонский национализм в Испании, проблему Квебека в Канаде, Шотландии в Великобритании и Тироля в Австрии, требования Ломбардской лит в Италии и т.д.

Эти процессы трудно объяснить лишь социально-экономическими причинами. В не меньшей степени они являются следствием фундаментальных изменений, происходящих в духовной сфере. Все большее число людей в ответ на культурную унификацию старается утвердиться в своей самобытности, демонстрирует растущую приверженность традиционным нормам и ценностям. И если общество и его институты не готовы к такому повороту событий, то естественное стремление к национальному, конфессиональному и региональному самоопределению оборачивается взрывом изоляционистских и сепаратистских настроений.

Предвидеть их появление в нашей стране - задача отечественной регионалистики. Однако обострение региональных проблем ее также застало врасплох. Сегодня она ощущает дефицит наработанных идей, которые могут быть использованы в практической политике1 На наш взгляд, это -следствие односторонней ориентации научного поиска. Как раньше, так и теперь, главными для региональной науки являются проблемы, связанные с оптимизацией размещения производительных сил, обоснованием путей и способов производственного развития территорий, преодолением пространственных диспропорций в уровне жизни. В то же время социо-культурным, этнодемографическим, политико-правовым аспектам регионального развития уделяется явно мало внимания2. Отсюда недостаточная глубина понимания происходящих процессов и низкая эффективность практических рекомендаций.

Чтобы изменить ситуацию, отечественная регионалистика должна кардинально расширить поле научного поиска. Прежде всего, необходимо значительно усилить ее полтгологи-ческое и культурологическое направления, добиться действительно комплексного подхода в исследовательской практике. Другим важным резервом повышения эффективности региональных исследований является увеличение их временного горизонта. По сути, речь идет о формировании нового научного направления - исторической регионалистики.

Ее основные задачи можно определить следующим образом. Во-первых, выявление исторических корней, т.е. условий (причин) возникновения проблем, которые приходится решать или с которыми предстоит столкнуться в обозримой перспективе. Во-вторых, определение тенденций, имеющих относительно устойчивый характер на протяжении длительного времени и придающих региональному развитию соответствующую направленность. В-третьих, оценка эффективности использовавшихся в прошлом моделей регулирования региональных процессов, извлечение из исторического опыта значимых для современной социальной практики уроков. Думается, что решение этих задач будет способствовать как углублению теоретических представлений, так и повышению обоснованности принимаемых решений в сфере региональной политики.

Хорошо иллюстрирует сказанное даже схематичное рассмотрение истории становления и развития российской государственности. Так, одной из важнейших особенностей этого процесса было последовательное территориальное расширение страны. Оно сопровождалось высокой миграционной активностью русского этноса и выражалось как в массовой народной колонизации евразийских пространств, так и в государственном поглощении (завоевании или мирном присоединении) обширных нерусских территорий. В состав государства включались регионы, существенно отличающиеся по природно-климатическим условиям, уровню социально-экономического развития, этническому и конфессиональному составу. Это были как территории, заселенные относительно самодовлеющими этническими общ-ностями типа малочисленных народов Севера, Сибири, Дальнего Востока, так и ранее независимые государственные образования.

В результате русское государство, постепенно расширяясь по своему периметру, превратилось в мировую империю. При этом оно обладало достаточно мощным «ядром» в виде территории, заселенной преимущественно русскими и очень «пестрой» в этническом отношении периферией. Проживавшие здесь народы по большому счету объединяло лишь одно -пребывание в составе Российской империи. И очевидно, что их консолидация (проходившая не без содействия центральной власти), развитие национальных культур, появление национальных интеллигенции и элит современного типа рано или поздно должны были породить автономистские и сепаратистские устремления.

Следует, видимо, согласиться, что начало этого процесса обозначилось более ста лег тому назад. А перед первой мировой войной центр уже испытывал значительные трудности в осуществлении контроля над периферией. Последующие события еще более усугубили ситуацию. Ослабление центральной власти в результате революции и гражданской войны послужило мощным катализатором сепаратистских процессов. Однако победа большевиков позволила в основном сохранить политическое единство бывшего имперского пространства. Тем не менее, переломить центробежные тенденции она не смогла. Более того, такие действия нового режима, как политика ускоренного экономического развития национальных окраин, повышение общекультурного уровня их населения, целенаправленное «выращивание» национальных интеллигенции и бюрократий, создание республиканских систем управления, являвшиеся своего рода «платой» за сохранение целостности государства, способствовали изменению соотношения сил между «ядром» и «периферией», закладывали основу будущей дезинтеграции страны3.

Конечно, правящий режим отнюдь не стремился к достижению подобного результата. Наоборот, он всячески пытался сохранить сложившиеся порядки, видя в этом залог сохранения своей власти. Особые надежды связывались им с унификацией духовной жизни и русификацией инонациональных территорий. Однако эта политика ничего, кроме скрытого до поры до времени чувства недовольства не только властью, но и отождествляемой с нею русской нацией, не вызывала. Аналогичными были последствия массовых миграций, вызванных коллективизацией, ускоренной индустриализацией, возведением «великих строек коммунизма». Ну а такие действия, как депортации, произвол в установлении и пересмотре национально-территориальных границ, искусственное создание иноэтнических анклавов в однородной ранее национальной среде вообще способствовали накоплению взрывоопасного потенциала изоляционизма и противостояния.

 E.Т. Артемов
 

Развенчание политико-идеологических идеалов, являвшихся несущей конструкцией советского общества, открыло простор для проявления этих настроений, подспудно назревавших в массовом сознании. А ослабление в ходе перестройки центральной власти, сужение ее возможностей использовать силовые методы для достижения своих целей «развязало руки» окрепшим местным элитам. Привычка к повиновению, чувство страха перед центром сменились стремлением освободиться от его контроля. Естественно, что эти настроения наиболее ярко проявились в союзных республиках. И хотя последние значительно различались по уровню развития национального сознания и способности к самоорганизации, желание самостоятельности возобладало у всех.

Можно, конечно, обсуждать вопрос о своевременности «роспуска» Советского Союза. Вполне допустимо, что менее болезненным был бы путь постепенного обретения бывшими союзными республиками своей государственности (через конфедерацию и т.д.). Тем не менее несомненно одно: Советский Союз как особая форма российской государственности не имел исторической перспективы. Раньше или позже входящие в его состав периферийные инонациональные территории должны были добиться независимости. Таков закономерный итог развития образований имперского типа в двадцатом столетии. Причем, и собственно для России подобная «потеря» пространства имеет не только негативные последствия. Очевидно, что в таком случае значительно повышается ее гомогенность. А это - важнейшая предпосылка сохранения внутреннего единства любого современного общества, придания его развитию должного динамизма.

Здесь, однако, возникает вопрос: в какой мере дезинтеграционные процессы, обусловившие распад Советского Союза, свойственны самой России. На этот счет есть разные точки зрения. Большинство склоняется к мнению, что достаточно высокая национальная и культурно-лингвистическая однородность страны, длительный опыт совместного проживания населяющих ее народов, давние и устойчивые традиции государственности, прочные межрегиональные экономические связи надежно гарантируют сохранение единства современной России. Действительно, названные факторы являются серьезным препятствием для проявления центробежных тенденций.

И все же было бы неправильно предаваться чрезмерному оптимизму. Прежде всего, большая часть этнических меньшинств проживает в «своих» ареалах. Причем последние составляют более половины всей территории страны. И именно здесь концентрируется основной потенциал автономистских устремлений. В частности, речь идет о Северном Кавказе, среднем Поволжье и Южном Урале, рад народов которых в культурном отношении издавна тяготеет к исламскому сообществу. То же можно сказать о некоторых районах Нижней Волги, Юга Восточной Сибири и Забайкалья, где проживают и народы (калмыки, буряты, тувинцы), принадлежащие к центрально-азиатской ламаистской традиции. Очевидно, что такая историческая ориентация создает определенные предпосылки для культурной и, в конечном счете, политической центробежности этих территорий. Ситуацию усугубляет и то, что до вхождения в состав России они либо обладали государственной самостоятельностью, либо находились накануне ее оформления. Именно на этом историческом фундаменте часто базируются современные концепции этнического обособления, политические притязания различных национальных движений.

Не столь явно, но все же отчетливо прослеживается культурное своеобразие районов компактного проживания народов, этническая консолидация которых завершилась уже в составе России. Практически все они обладают сегодня «собственными» национально-территориальными образованиями. И хотя «коренные» жители составляют, как правило, меньшинство их населения и к тому же объединены тесными культурно-хозяйственными связями с русскими, можно с большой долей уверенности прогнозировать, что в этих субъектах Российской Федерации будет наблюдаться усиление позиций автохтонных традиций.

Особая ситуация сложилась в этнических ареалах, где проживают малочисленные народы Севера. Большинство, и зачастую подавляющее, их населения составляют русскоговорящие новопоселенцы. Но и здесь в ходу призывы к сохранению, упрочению историко-культурной самобытности этих территорий. Они служат обоснованием необходимости повышения статуса, расширения прав, пересмотра границ и т.д. соответствующих национально-территориальных образований. Однако инициаторами подобных действий является не столько коренное население и его организации, сколько местные власти. По существу, это наиболее яркий пример использования этнополитических лозунгов для прикрытия статусных интересов местных элит, стремящихся расширить контроль над ресурсно-производственным потенциалом «своих» территорий. В частности, такие мотивы хорошо прослеживаются во взаимоотношениях Ханты-Мансийского и Ямало-Ненецкого автономных округов с Тюменской областью, в борьбе за вывод Норильска из-под юриодикции Красноярского края и включения города в состав Таймырского автономного округа.

Определенные предпосылки для проявления дезинтеграционных настроений можно обнаружить и в регионах, считающихся исконно русскими. Они объясняются масштабами страны, разнородностью экономических структур ее отдельных районов и, что, пожалуй, самое главное, заметными региональными культурными различиями, которые сформировались в русском этносе в процессе его развития. Так, например, признаки особых культурно- исторических общностей сохраняют территории бывших казачьих «войск». Причем среди их населения определенную поддержку находят взгляды на казачество как на особую нацию, обладающую своими интересами и ценностями.

Приспособление к специфическим условиям жизни и активное взаимодействие с аборигенными культурными традициями наложило свой отпечаток на русских переселенцев, обосновавшихся в Сибири и на Дальнем Востоке. Это дало основание для выдвижения еще в XIX в. тезиса о складывании за Уралом особого «европейско-сибирского» этнического типа. И хотя большинство исследователей считает, что процесс ограничился формированием значительного числа локальных этнических групп4, ссылки на самобытность русского населения Сибири используются сегодня для обоснования автономистских и сепаратистских устремлений. Надо, правда, отметить, что подобные идои имеют весьма немногочисленных сторонников и не находят пока сколь-нибудь весомого воплощения в практической политике5. Тем не менее, само их существование - на протяжении полутора веков - свидетельствует о достаточно развитом региональном самосознании на уровне обширного историко-культурного ареала.

Нечто подобное характерно и для Уральского региона. Так, результаты социологических исследований свидетельствуют о сохранении у значительной части населения «уральского менталитета», проявляющегося в устойчивых представлениях о наличии некой «уральской общности», представителей которой сразу можно отличить по характеру, говору, манере поведения. Причем в последние годы эти взгляды находят все больший отклик в общественном сознании6. Однако подобные настроения пока не означают стремления к какому-то особому статусу Уральского региона. Свои надежды люди связывают не с авгономизацией этой огромной историко-культурной области, а с расширением прав и возможностей ныне действующих административных образований.

Таким образом, можно констатировать, что в России существуют реальные основы, на которых произрастает (может произрастать) стремление к обособлению и сепаратизму. В первую очередь, это исторически сложившаяся дифференциация культурного пространства страны. Конечно, потенциальная угроза нарастания центробежных процессов в отдельных ее частях различна. Наиболее остро она проявляется на культурно чужеродных по отношению к русскому этносу, имеющих давние традиции борьбы за независимость окраинах Российской Федерации. Однако при стечении неблагоприятных обстоятельств события, аналогичные чеченским, могут выполнить роль «спускового крючка» для начала цепной реакции неконтролируемого распада государства. Особенно высока такая вероятность в условиях общенационального кризиса, когда общество, утратив привычные ориентиры, не обрело новых. Думается, нечто похожее происходит сегодня. И в этом другая причина, почему нельзя отрицать реальность угрозы целостности Российского государства и относиться к таким «разговорам» лишь как к выражению «невротических страхов» или к «демагогии»7. Попробуем пояснить эту мысль подробней.

События последних лет носили противоречивый характер. С одной стороны, духовное раскрепощение общества открыло возможности для его социальной реабилитации, преодоления негативных последствий семидесятилетнего господства коммунистического режима. Действительно, нанесенный им урон общественному здоровью трудно переоценить. Отчуждение человека от собственности и власти, уравниловка и нищенские условия его существования, идеологический прессинг, навязывающий представления о возможности построения «земного рая», деформировали многие социальные установки и нормы поведения. В результате широкое распространение получили пренебрежительное отношение к добросовестному и высококвалифицированному труду, равнодушие к чужой собственности и бесхозяйственность, иждивенческая психология, отождествление социальной справедливости с равенством всех в распределении, вера во всемогущество власти и отношение к ней как противостоящей силе.

Но нельзя не видеть и обратной стороны медали. Вера в преимущество социалистического пути развития, истинность социалистической идеи, особое предназначение советской государственности позволяли сохранять такие характерные качества национального сознания, как коллективизм, обостренное восприятие несправедливости, готовность к самопожертвованию, чувство ответственности за судьбы мира и гордости «за державу». Благодаря им удавалось до поры до времени поддерживать высокую степень консолидации общества, добиваться его мобилизации для решения самых сложных, хотя и не всегда «праведных» задач. И проблема, видимо, заключалась в их адаптации к современным реалиям.

Однако на практике был осуществлен другой подход. Под видом развенчания коммуно-имперских догм развернулось огульное отрицание практически всей прежней системы ценностей. Оно сопровоадалось активным внедрением в массовое сознание идеалов западного либерализма без сколько-нибудь продуманного поиска их сопряжения с национальными историко-культурными традициями. В условиях утраты привычных ориентиров в государственной идентификации (что напрямую связано с распадом Советского Союза) это привело к ослаблению чувства солидарности, общности исторической судьбы народов России, к девальвации таких понятий, как общенациональные цели и икгересы.

В процессе самоопределения личности все большую роль стали играть узкогрупповые императивы поведения, сиюминутные политические предпочтения, профессиональная и этно-конфессиональная принадлежность. Иначе говоря, произошло «разжижение» национального (общероссийского) самосознания и, как следствие этого, нарастание волны национализма и шовинизма, корпоративного и регионального эгоизма, идейно-политической нетерпимости. А катастрофическое снижение уровня жизни населения и вопиющий диспа-ритет в территориальном распределении финансовых ресурсов и доходов - прежде всего между Москвой и провинцией8 - легитимизировал в глазах многих любые крайние меры, лишь бы они обещали достижение «своих» групповых интересов. И если дето пойдет так дальше, то во многом еще потенциальная сегодня угроза «разбегания» российских регионов станет реальной.

Тем не менее, нарастание центробежных тенденций не является фатально предопределенным. Серьезным препятствием на их пути может и должна стать продуманная региональная политика. Однако опыт последних лет свидетельствует, что ее непоследовательность, наоборот, способствовала углублению объективно существующих противоречий. Достаточно вспомнить подотегивание процесса «суверенизации» в начале 90-х гг. Обращение президента к тер-роториям - «берите столько суверенитета, сколько можете проглотить» по существу способствовало росту автономистских и сепаратистских устремлений. До сих пор чеченские «борцы за независимость» утверждают, что они лишь следуют этому призыву на практике.

Другим следствием подобных действий стало упрочение преимущества автономных образований по сравнению с «рядовыми» регионами, не имеющими национально-государственного статуса и соответствующих возможностей для отстаивания права собственности на «свои» недра и ресурсы. Положение осложнялось еще и тем, что сами «рядовые» регионы оказались в неравном положении, хотя поначалу для них в одинаковой степени казалась привлекательной идея «регионального хозрасчета». Одни, имея высокоразвитые отрасли экономики и (или) богатые сырьевые ресурсы, пытались получить различные квоты и лицензии на экспорт своей продукции. Другие, обладающие слабым производственным потенциалом, добивались от центра увеличения дотаций и субсидий. Недовольство накаляла раздача привилегий одним регионам за счет других по каналам сохранившей свое значение системы патрон-клиентских отношений. Все это до предела обострило региональные проблемы и потребовало скорейшего их разрешения тем или иным способом- с участием регионов или без такового, волевым диктатом центра.

На практике был реализован, скорее, последний вариант. Октябрьские события 1993 г., принятие новой Конституции ознаменовали окончание периода «романтического федерализма». Была сформирована политически жесткая и иерархичная вертикаль исполнительной власти, способная более эффективно контролировать действия региональных элит. Вновь стал актуален принцип единой и неделимой России со всеми вытекающими последствиями для его нарушающих.

Усиление унитарных тенденций сопровождалось определенным «прикрытием». Чтобы сбить возрождение политического регионализма, было декларировано равенство субъектов Федерации, санкционирован демократический порядок формирования их органов власти, узаконена практика подписания соглашений о разграничении предметов ведения и полномочий с федеральными органами. Оставляя за собой ключевые рычаги управления, центр пошел на перераспределение прав и обязанностей в социально- экономической сфере, переложив - зачастую без соответствующего финансового обеспечения -значительную часть ответственности за состояние дел в регионах (от охраны общественного порядка и здравоохранения до конверсии) на субъекты Федерации. Одновременно были предприняты попытки конструирования новой общегосударственной идеи, призванной обеспечить консолидацию общества. Не случайно в политической лексике стали широко использоваться такие понятия, как «Родина», «держава», «национальные интересы», «патриотизм», «национальная безопасность» и т.д.

Все эти меры позволили стабилизировать обстановку. Заглохли, в первую очередь в «русских» регионах, призывы к «суверенизации», умерили свои притязания местные элиты и т.д. Однако такая стабилизация вряд ли окажется долговечной, поскольку глубинные причины появления центробежных тенденций не устранены. Превде всего продолжает сохраняться фактическое неравенство регионов. Причем «национальные» республики (Татария, Башкирия и др.) по-прежнему имеют больше прав, чем «рядовые» субъекты Федерации. Да и среди последних также выделяются свои «лидеры». Одни при заключении договоров о распределении полномочий с центром получают больше прав, другие - меньше. По существу, продолжается порочная практика давать столько «суверенитета», сколько регион способен востребовать. Очевидно, что в перспективе такая политика ничего, кроме обострения межрегиональных противоречий, усиления антимосковских настроений и появления все новых претензий к центру, дать не может.

Не произошла и декларированная регионализация политики реформ. Как следствие этого, продолжает углубляться разрыв в уровне социально-экономического развития между более или менее «благополучными» и явно депрессивными терруггориями. Сложно идет процесс пространственной реинтеграции российской экономики. Более того, чрезмерная концентрация финансовых ресурсов в немногих центрах - преад всего в Москве - подталкивает отдельные периферийные регионы (Дальний Восток и др.) на экономическую интеграцию с сопредельными государствами. Не исключено, что в условиях рынка долговременные источники их развития вообще могут оказаться за пределами России. А отсюда - всего один шаг и до требований политического самоопределения.

Мало что оделано и в отношении утверждения новой российской идентичности. Затянувшийся поиск общегосударственной идеи, способной консолидировать общество на основе единых целей и ценностей, не дает пока результата. Да и, видимо, трудно ожидать другого. Любые попытки навязать обществу сверху универсальные, «хорошие для всех» представления явно непродуктивны. Они не отвечают нынешнему состоянию умов большинства людей, по- разному воспринимающих окружающую действительность. Более перспективен путь возрождения национального самосознания «снизу», через утверждение у граждан чувства принадлежности к конкретному локальному и региональному сообществу. Полнота социальной структуры и сравнительная простота сплочения по территориальному признаку позволяют, с одной стороны, избежать национального, регионального, профессионально-корпоративного обособления и, с другой стороны, учесть все многообразие традиций и менталитета российского общества. В сочетании с общенациональным горизонтом это должно привести к многоуровневой самоидентификации россиян, осознанию каждым своей принадлежности к определенной местности, району, региону, стране в целом9. Но в данном направлении пока мало что удалось сделать.

Очевидно, что если дело так пойдет и дальше, то вскоре нас ожидает новый виток обострения региональных противоречий, что приведет к усугублению общенационального кризиса, а в худшем случае - и к дезинтеграции страны со всеми негативными последствиями как для ее народов и соседей, так и для всего мирового сообщества. Каков же выход из создавшейся ситуации? Думается, что в первую очередь необходима разработка новой региональной общегосударственной стратегии.

Обоснование ее основных направлений - это чрезвычайно масштабная самостоятельная задача. Хотелось бы отметить лишь следующее. Во-первых, главная цель такой стратегии -не нивелировка экономических различий, не духовная унификация и т.д., а использование объективно сложившегося территориального разнообразия в интересах повышения благосостояния граждан, расширения возможностей для их самореализации, поддержания стабильности в обществе. Во-вторых, она должна носить комплексный характер и предусматривать взаимоувязанные действия в экономической, политико-правовой и социокультурной сферах. И, в-третьих, региональная стратегия должна разрабатываться и осуществляться как на федеральном, так и на региональном (субъекты Федерации, их ассоциации), и локальном (муниципальном) уровнях. Их функции, права и обязанности должны быть четко разграничены и соответствовать финансовым возможностям. Особое внимание следует уделить местному самоуправлению как противовесу возможному стремлению к региональному обособлению. Выполнение этих условий еще, конечно, не гарантирует успеха. Тем не менее, их реализация должна стать заметным шагом на пути решения огромной по сложности и чрезвычайно важной с точки зрения упрочения российской государственности проблемы.


1 Лившиц А.Я., Новиков А.В., СмирнягинЛ.В. Региональная стратегия России. Материалы к обсуждению. М., 1993. С. 4.

2 Гранберг А.Г. Региональная экономика и региональная наука в Советском Союзе и России//Регион: экономика и социология. 1994. №1. С. 8-11.

3 Фурман Д. О будущем «постсоветского пространства» // Свободная мысль. 1996. № 6. С. 39-40.

4 Миненко Н.А. Русская этнокультурная традиция на востоке России//Региональная структура России в геополитической и цивили-зационной динамике. Екатеринбург, 1995. С. 52-53.

5 Дубнов АЛ., Лифанов А.В. Сибирская идея и геополитические реалии России на рубеже XX-XXI вв. // Сибирское измерение российской геополитики: история и перспективы. Новосибирск, 1995. С. 48-49.

6 Бабетов А.А., Калужская М.В. Становление регионального самосознания в России (на примере уральского региона) // Региональная структура России в геополитической и цивили-зационной динамике. Екатеринбург, 1995. С. 157-158.

7 Фурман Д. Указ. соч. С. 47.

8 Селиверстов В.Е. Современные тенденции региональной политики в России // Регион: экономика и социология. 1995. № 3. С. 26-31.

9 Лившиц А.Я., Новиков А.В., СмирнягинЛ.В. Указ. соч. С. 17-18.

  • История


Яндекс.Метрика