Провинция как проблема: исходные определения и модель исследования

Скоробогацкий В.В.

Провинция советского и постсоветского периодов - во многом terra incognita. С тридцатых годов шла ускоренная урбанизация страны, бывшая следствием не столько коллективизации и индустриализации тридцатых годов (это - поверхностная сторона процесса), сколько продолжением и завершением более продолжительного и глубокого процесса становления индустриального общества в России, начавшегося во второй половине XIX в.


 В.В. Скоробогацкий
 

Определение предмета нашего обсуждения кажется делок несложным: провинция есть то, что не есть столица И во* такое определение провинции не через себя, а через другое выявляет расплывчатость наших представлений по существу Например, если столица возникает вместе с государством нг заре цивилизации, означает ли это, что там же мы можел, найти и провинцию? Или, скажем, провинция как единица административно- территориального деления государства - составляет ли она предмет сегодняшнего разговора? А ведь есть еще и сходное понятие региона, изучаемое социологией и экономической географией. Я думаю, этих примеров достаточно, чтобы сделать вывод: необходимы предварительные исходные ограничения, чтобы очертить предмет анализа и эти ограничения должны быть не произвольными, а вытекающими по возможности из существа самого предмета

Первое ограничение (определение) - провинция есть явление культурного порядка, и как таковая она является предметом культурологического анализа в первую очередь. Но провинция-явление, свойственное не всякой культуре или, по крайней мере, не в любой период времени. Она феномен культурно-исторический, и вот этим термином «исторический» мы задаем второе - хронологическое - ограничение. Сразу скажу что, с моей точки зрения, провинция возникает в XVIII веке в рамках культуры Просвещения. И наконец, провинция неотделима от города и эволюции городского мира как основы европейской (в широком смысле.включая и Россию) цивилизации Это - третье ограничение.

Начнем с третьего ограничения (определения) - провинция и город. Европейский город всегда был носителем цивилизующего начала. Вместе с городом в европейском обществе появляются разветвленное разделение труда, рынок, институциональная власть, иерархическая организация пространства культуры, из которой впоследствии вырастает современное государство (Ф. Бродель). Особый статус города в культуре подчеркивается тем, что он всегда воспринимался европейцем в противопоставлении деревне, то есть образу жизни более низкому. С появлением городов относительно однородное ранее про-1 странство (социальное, экономичес-I кое, геополитическое, культурное) взрывается, его выделенные точки (города) приходят в движение. Ценностное закрепление иерархической организации пространства культуры и преимущества городского образа жизни I перед сельским делает этот ход развития необратимым. Средневековье еще существует, но уже под знаком неумоли-I мого исчезновения.

К началу XVIII века иерархический I принцип организации пространства рас-I пространяется на сам мир городов, сре-| ди которых повторно происходит выделение городов-мегаполисов, носителей более высокого образа жизни и повышенной динамики развития, но теперь они выделяются относительно других городов. На первом этапе - отделение средневекового «города» от «деревни»

- имела место тесная связь города с государственной властью, вследствие чего не только появляется государство современного типа, но оно становится одновременно и ведущим, динамическим началом цивилизационного процесса в Европе. Иерархическая организация пространства культуры получает временное измерение, цивилизацион-ный процесс становится направленным, приобретает вид стрелы, своим движением образующей ось времени. На втором этапе, когда происходит повтор ное разделение в структуре мира городов, роль ведущего, динамического начала новоевропейской цивилизации закрепляется за мегаполисами-столицами. Отныне Париж, Петербург, Лондон, Берлин и Вена - не просто столицы государств, но имена мощных империй, их олицетворение и судьба. Так возникает прецедент слияния культуры и государства. С XVIII века в Европе появляются империи - государства, сделавшие культуру не только осно- вой собственного существования, но главным фактором своего могущества. В рамках империи культура и политика нераздельны, но роли их различны: если политика узурпирует за собой функцию целе-(смысло)полагания, то культуре отводится роль средства реализации внешних для нее целей. Рационализм и сенсуализм культуры Просвещения как раз и обусловлены в первую очередь необходимостью реализовать внешнюю целесообразность, но специфическим, именно Просвещению свойственным способом

- превращая эту внешнюю цель во внутренний смысл индивидуального существования. Отсюда первоочередное внимание философии Просвещения к проблеме человеческой чувственности. Тем самым осуществляется перенос имперского начала («столицы») во внутреннюю структуру человеческой жизни, создается возможность перехода от прямого насилия государства над индивидом к насилию косвенному, имеющему видимость добровольного подчинения индивида гражданскому (на деле - государственному) долгу. Это совпадение внешней целесообразности и внутреннего смысла выступает как условно-категорический императив (В.С.Библер), формально сходный с императивом кантовской этики, но отличающийся от него по существу.

Суть условно-категорического императива заключается в установке на непреложное следование внешнему заданию, имею- щему для индивида значение «образца». Сочетая в себе нравственный и эстетические аспекты, «образец», будучи в то же время единичной, личностной проекцией имперского начала, наделе воспроизводит во внутренней структуре индивидуального существования единство культурного и политического под знаком первенства второго над первым. Политическое как воплощение внешней целесообразности (рациональности) подменяет собой нравственный элемент индивидуальной жизни, маскируя подмену за счет максимальной напряженности и интенсификации эстетического, и тем самым получает статус культурной ценности.

Чистое выражение культурно-политического духа империи можно найти у Ницце, бывшего, по выражению Т. Манна, самым законченным и самым безнадежным эстетом в истории культуры. Он нашео в себе смелость прямо указать на метафизическое отсутствие морали в европейском обществе, сохраняющейся в виде отмирающей культурной традиции и служащей формулой лицемерного прикрытия мещанского эгоизма лавочников, и потребовать решительной переоценки ценностей, чтобы возродить искренность, мужество и жизненную силу языческого героя, богоборца и сверхчеловека. Философия жизни стала теоретической экспликацией империалистического духа, и её антибуржуазный, равно как и антисоциалистический пафос свидетельствует о том, что империя не связана напрямую с капиталистическим укладом социальных и экономических отношений, но вырастает из определенного состояния культуры в относительной независимости от так называемой формационной принадлежности общества. Поэтому мы находим империализм в античной Греции IV века до н.э., в Древнем Риме эпохи цезарей, в петербургской и советской России, в послереволюционной Франции XIX века.

Но нас интересует не всякий империализм, точнее, не империализм как таковой, а только та его историческая форма, кото- рая соответствует рационалистически-сенсуалистическому ми-роотношению, возникающему в Европе XVIII века. Отличие империалистического духа Просвещения от предшествующих форм состоит в том, что его сознательным носителем является личность, отдельный индивид, а не сверхиндивидуальные, безличные структуры. Даже когда идет речь о всемирно-исторических деятелях прежней истории, будьте Ганнибал, Александр Македонский или Цезарь, - они участвуют в истории не как личности, а как символические знаки макроструктур, бессознательные агенты исторического процесса, влекомые духом истории и прозревающие ее смысл полуинстинктивно, с оглядкой на мифологические образцы героя, почерпнутые из коллективно-бессознательного опыта. Для носителя интересующей нас формы империализма характерна именно устремленность в будующее, идентификация этого будущего с собственным Я, только маскируемая апелляцией к архаическому прототипу. Наполеон мог сравнивать себя с Цезарем, но в глубине души сознавал при этом, что делает уступку массе, её коллективно-бессознательному опыту и говорит доступным её языком символических знаков. Этот новый дух лучшим образом характеризует формула Талейрана: это хуже, чем преступление, это ошибка!

Возвращаясь к предмету нашего обсуждения, хочу сказать, что именно этот дух составляет субстанцию и движущую силу явления, именуемого «столицей» в новоевропейском смысле этого слова. Пораженный духом империи просвещенный индивид одержим вирусом динамизма, преодоления времени и видит смысл своего существования в вертикальном восхождении «наверх», на вершину иерархической организации пространства культуры. Он переживает бытие как подлинное, находясь на самом острие стрелы времени, пронзающей мглу неумолимо подступающего будущего, реки времени, относящей его вспять, к её истокам. Апелляция Ницше к колесу вечного возвращения - лишь эстетическая игра, тайный смысл которой - образ ребенка, вечного начинания сызнова, вечного обещания. Ибо унося в прошлое, это колесо по закону перемены, сменяющему катастрофу анастрофой, может вознести на самый верх. Так вот, столица в рамках этого мироотноше-ния есть избранное, истинное место по аналогии с физикой Аристотеля. Достигнув его, вещь обретает состояние абсолютного покоя, неизменности и совершенства, свойственного эстетически законченному образцу, и выпадает тем самым из гераклитова потока вечного становления-изменения. Конечный смысл «столичности» - в актуализации той потенции, которая заключена в отдельных индивидах постольку, поскольку они идентифицировали себя с культурой Просвещения, в реализации себя как «образца», - но только при непременном условии достижения «истинного» места в культурной иерархии. Поэтому столица есть везде, где существует империя, но провинция - только там, где есть личность, пораженная вирусом динамизма.

Собственно говоря, провинция и есть та часть культурного пространства империи, которая представляет собой область потенциального, тогда как столица - область актуального, реализованного образца. Провинция подчиняется закону времени, переноса из настоящего в прошлое, а столица свободна от диктата времени, находится поверх потока становления-изменения. В границах империи, рожденной культурой Просвещения или, скажем мягче, на почве этой культуры, столица как образ жизни и тип мировоззрения обретает свой смысл, достигает, говоря языком Гегеля, самосознания и приходит к понятию себя самой исключительно через противопоставление себя провинции. И основное содержание этой оппозиции - рефлектированная взаимная отрицательность сцепленных полюсов иерархически организованного пространства культуры, пространства, ставшего жизненным путем и уделом просвещенного индивида. Индивид с одной стороны и империя - с другой суть двойственное (биополярное) основание оппозиции «столица-провинция». Это две противоположные границы культурного пространства, соответственно микро- и макроформа его организации. Разница их потенциалов (максимум в провинции и минимум в столице) электризует это пространство, создает в нем центростремительную силу движения снизу вверх, от провинции - к столице. Первое значение столицы в том, что она как бы развязывает, провоцирует высвобождение, переход в кинетическую форму потенциальной энергии, которая залегает в глубинных слоях культуры, в провинции. И тогда проясняется второе значение столицы - это своеобразная «черная дыра» в космосе культуры, на самом верху ее пирамиды; она поглощает излучаемую провинцией огромную энергию и приводит иерархическую организацию культурного пространства в более или менее равновесное, стабильное состояние.

Отталкиваясь от вышесказанного, можно выделить три аспекта этой оппозиции:

1) структурный - провинция и столица представляют собой элементы иерархической организации культурно- политического феномена империи. За столицей остается значение высшего этажа иерархии (в трехмерной системе координат) и одновременно ее центра (если рассматривать эту оппозицию на плоскости). Провинция—нижний этаж иерархии и периферия (в плоскостном отображении);

2) временной - столица и провинция живут в разных временах. Столица существует в вечном настоящем, а точнее - вне времени, отбрасывая прошлое («темное» средневековье, патриархальность, азиатчину как синонимы доцивилизационного состояния) и по сути отрицая необходимость будущего, видя в нем столь же темную и неясную угрозу реализованному образцу. Провинция же живет в промежутке между настоящим и прошлым, увлекаемая потоком времени вспять, к истокам цивилизации, к той зыбкой грани, что отделяет варварство от культуры;

3) пространственный - столица есть символ Города как такового, синоним цивилизации, провинция - символ мировой Деревни, живущей по ту сторону цивилизации, объект культурной экспансии просвещенного индивида. В этом плане провинция выступает внутренней колонией метрополии-столицы (Ф. Бродель).

Надо отметить, что эти аспекты переплетены между собой, с трудом поддаются вычленению и имеют относительно самостоятельное содержание только применительно к феномену Империи, только в рамках контекста целого, в связи с другими аспектами. Если же мы вырываем какой-либо аспект из рамок целого, чрезмерно отделяем его от двух иных, тогда понятие провинции утрачивает свое предметное содержание и смысл, становится эвфемизмом, пустым термином или синонимом других, более значащих понятий. Провинция в собственном смысле слова как периферийная область и нижний этаж строения культурно-политического феномена империи есть соединение двух миров: во-первых, подавляющей части городского мира, имеющей меньшую динамику, чем столица, и во-вторых, части сельского мира, втянутой в орбиту более или менее ускоренного цивилизационного процесса, так сказать, сельской периферии средних и малых городов. В известном смысле провинциальные города «пародируют» роль столицы в отношении к собственной сельской периферии. (К слову, в отношениях между средними и малыми городами провинции также воспроизводится оппозиция «столица-провинция»). Увлекаемая динамикой города сельская периферия образует нижнюю границу провинции. Эта граница размыта и с течением времени может смещаться то выше, то ниже. Перемещение нижней границы вхпроизводит колебания в соотношении между столицей и провинцией.

За пределами нижней границы провинции остается часть сельского мира, переживающая неисторическое - этнографическое - существование. Используя модель глобальной истории, разработанную Ф. Броделем, можно сказать, что:

— столица представляет собой ее верхний уровень, уровень сознательных действий;

— провинция — это средний уровень, где совершается стихийная игра жизненных интересов, движение обмена;

— этнографическая часть сельского мира — нижний уровень, уровень неподвижной истории, патриархальный, стаг-нирующий мир.

Культурный потенциал цивилизации, уровень ее возможностей связан с провинцией, но реализация возможностей происходит на верхнем уровне, в столице, которая есть предел возможного.

Новоевропейская цивилизация, начиная с века Просвещения, развязала повышенную динамику цивилизационного процесса, подчинив ее иерархической организации культурного пространства. За счет этого развитие цивилизации получило осознанный, целенаправленный и эффективный характер, но вместе с тем возникла опасность ошибок в выборе пути, поскольку увеличение темпа развития, а также степени свободы и прежде всего свободы воли субъекта, выбирающего маршрут движения, практически исключало возможность его остановки, а тем более обратного хода к той исторической развилке, где была совершена ошибка.

Говоря о российской провинции периода петербургской империи, надо отметить одну ее особенность, которой не было на Западе. По причине специфического характера города в России и малочисленности городского населения (4% в 1796 и 13% в 1897 годах) основным носителем «провинциальности» как уровня культуры и образа жизни были поместья, «дворянские гнезда».

В этом отношении связь провинции с государством, с крепостническим укладом (имеется в виду не только крестьянский вопрос, но общий строй жизни, при котором частно-правовые отношения подавляют и поглощают отношения публично - правовые, а «лица» стоят выше общественных институтов) проявилась отчетливо и непосредственно, что прямо влияло на характер цивилизационного процесса в России. Он нес на себе печать поверхностности, внешней принудительности и неорганичности, а нижняя граница между провинцией и многочисленным сельским, патриархальным миром была во многом полосой отчуждения между цивилизацией и стихией народной жизни.

Пугачевский бунт проявил неустойчивость, слабую укорененность цивилизации в России, ставшую предметом блестящей, хотя и обидной для национального чувства по форме выражения критики в «Философических письмах» Чаадаева. Постигшая нас в первой четверти XX века стремительная культурная катастрофа стала неизбежным следствием этого отчуждения. Но основная причина культурной катастрофы не столько во внешнем противостоянии цивилизации и стихии народной жизни, сколько в тех формах, с помощью которых культура русского Просвещения пыталась преодолеть указанное отчуждение. Роковой для нее стала замена принципа рампы принципом зеркала. Принцип рампы достался Просвещению, так сказать, по наследству от барокко «XVII в. Он был фундаментальным структурно-организационным элементом «театра» — не как вида искусства, но как обобщенной модели новоевропейской культуры. «Шекспировское определение: весь мир - театр, и люди в нем актеры, -в XVIII в. переросло в требование театрализации действительности, под которой понимали решающее средство соединения высокой культуры и повседневности, становления и укрепления цивилизации. Рампа, отделяя сцену от зала и актеров от зрителей дистанцировала культуру и повседневность, ценность и полезность. Наличие такой дистанции—условие относительной автономности культурного процесса. Вследствие сцепления между культурным и политическим процессами последний также имел элитарный характер. В данной ситуации культурная (и политическая) элита могла не только готовить сценарии возможных массовых действий, но в течение определенного времени проводить их своеобразную публичную экспертизу, уточняя, перерабатывая в ходе ожесточенной идейно-литературной полемики и порой отвергая отдельные из них как вредные с общепринятой точки зрения. Такая судьба постигла, например, сочинения маркиза де Сада, подрывавшие устои общественной морали.

В русском Просвещении в XVIII веке структурообразующую роль стал играть принцип зеркала. Его суть заключается в новой конфигурации соотношения между культурой и повседневностью, что порождало, кстати, иллюзию перехода от «устаревшего» и скомпрометированного французской революцией Просвещения к более современной культурной форме. Принцип зеркала делал герметичную ранее культуру отражением повседневности. Пресловутый критический реализм русской литературы (а чуть позже и живописи), с течением времени занявшей позицию зеркала русской жизни (В. Белинский), позволял, с одной стороны, сохранить автономию культуры по отношению к действительности (вспомним знаменитый гоголевский эпиграф: «неча на зеркало пенять, коли рожа крива»), а с другой, требовал введения в тематическое пространство культуры ранее не свойственного ей материала - идей, типов, характеров, сюжетов и т.п. Резкое обновление художественного материала культуры и ее языка обусловило столь же резкое снижение ее эстетической формы. Заигрывание с «непросвещенным» вкусом массовой аудитории породило проблемную ситуацию в развитии культуры: или сохранение автономии - или постановка ее на службу выходящим за рамки культуры целям и задачам.

Организованное вокруг принципа зеркала русское Просвещение перерождается в идеологию, и носителем тенденции к идеологии выступает принцип зеркала, требующий установить соответствие между идеалом и действительностью. Связь между ними опосредствуется культурно-историческим типом личности, и «качество» последнего определяет масштаб и меру перерождения культуры. Даже те феномены русской культуры, которые избежали опасности идеологизации (например, Пушкин), получали идеологическую окраску (положительную или отрицательную) в глазах социально ангажированного читателя-зрителя. С этого времени культурный процесс оформляется в виде поля столкновения различных партий, течений в искусстве, среди которых верх взяло революционно-демократическое направление. Идеологизация искусства свидетельствует о том, что в культуре политическая сторона выходит на передний план по сравнению с эстетической и нравственной, подчиняя их социальной задаче. А конкретная направленность идеологии определяется упомянутым уже «качеством» ее носителя, характером его социального идеала.

Представшая в форме идеологии культура капитулирует перед повседневностью, превращается в инструмент социальной и политической борьбы. В этом смысле с середины XIX века судьба русской провинции предрешена. Верховодившее в общественном сознании революционно-демократическое направление приложило громадные усилия для идейного разрушения ее основы — «дворянских гнезд». С одной стороны, это было необходимым условием смены типа цивилизации, основанной на культуре Просвещения, цивилизации, пережившей свое время. С другой стороны, более современные основания (средний и малый города) цивилизации отсутствовали, что в итоге вызвало к жизни «гуннов» В.Брюсо-ва и «скифов» А.Блока, разрушивших окаменевающее здание классической культуры в России. Русская революция началась с отмирания провинции, события осенью 1917 года на Дворцовой площади перед Зимним дворцом - только театрализованное ее завершение, символический акт, не имевший уже практического значения.

Провинция советского и постсоветского периодов во многом terra incognita. С тридцатых годов шла ускоренная урбанизация страны, бывшая следствием не столько коллективизации и индустриализации тридцатых годов (это - поверхностная сторона процесса), сколько продолжением и завершением более длительного и глубокого процесса становления индустриального общества в России, начавшегося во второй половине XIX в. Но урбанизация, создававшая современные основания российской цивилизации, проходила в условиях, когда культурный потенциал цивилизации во многом был подорван. Возникла опасная ситуация разрыва в цивилизационном развитии, своего рода зона исторической неопределенности. В конце концов из остатков классической культуры возникла новая и уникальная советская культура, скелетом которой стала революционная идеология. Идейным содержанием этой культуры является романтизм, перенесенный на полтора столетия вперед по оси времени и впитавший в себя различные, порой несоединимые направления в культуре (реализм, ницшеанство, космизм, классический марксизм, нигилизм и т. п.).

Я подчеркиваю эту уникальность и неповторимость нашей культурной ситуации, чтобы предостеречь от переноса понятий и принципов, соответствующих «нормальному» культурному процессу, на анализ советской и постсоветской культуры вообще и провинции в частности. В ее существовании можно выделить две особенности:

1) резкий рост городов и сокращение сельской глубинки приводят к тому, что наша провинция еще во многом не «переработана» цивилизацией, что цивилизация составляет только внешний ее слой, даже если речь идет о Екатеринбурге, Челябинске, Перми;

2) размывание сельского мира при сохранящейся (или вновь воспроизведенной в советский период) отчужденности его от города делает проблематичным сам культурный статус провинции: у нее нет не только адекватной цивилизационной инфраструктуры, укорененного в массе носителя, субъекта, но и устойчивой внешней среды существования. В последнем случае я имею в виду нарушение баланса между динамическим и неподвижным слоями истории, надлом патриархального уклада жизни как необходимого противовеса культурному модернизму, стабилизирующего неизбежные диспропорции в духовной жизни, прежде всего - в сфере общественной морали. Сохраняющаяся повышенная идеоло-гизация и политизация массового поведения (а не только сознания) свидетельствует о кризисе нравственно-личностного, духовного начала в современной России и о сохранении в ней имперского, «державного» духа. Мы не можем вырваться из заколдованного круга повторений испробованных на практике, отживших образцов, ставших массовыми стереотипами. Мы живем в вечно прошедшем времени, в зазеркалье минувшего, и разорвать этот круг можно только посредством деидеологизации культуры и жизни.

  • История


Яндекс.Метрика