Коррупция как способ легитимации власти

Скоробогацкий В.В.

 В.В.Скоробогацкий
 

Всякий вновь возникающий политический режим стоит перед необходимостью легитимации. Легитимация объясняет институциональный порядок и оправдывает его.

Несостоявшаяся либо незавершенная легитимация оборачивается проблемами национальной и персональной идентичности, проявляющимися как утрата (кризис) национальной идеи, в одном случае, и смысла жизни — в другом.

Размах, который приобрела коррупция в государственном аппарате, вызывает серьезную озабоченность средств массовой информации, ученых, общественности как в России, так и на Западе. Ее сравнение с айсбергом, помимо указания на то, что только седьмая часть его действительного объема возвышается над поверхностью воды, а остальное скрывается в глубине, содержит в себе прямой и недвусмысленный намек: коррупция, как айсберг, угрожает «Титанику» российской государственности, и катастрофа вот-вот произойдет. Волнуется публика, — полное спокойствие царит на капитанском мостике. Что, там не видят очевидного? В это трудно поверить. И тогда остается предположить, что они (это вечное русское: “они”, в смысле “власть” — как о чужом, постороннем) видят всё и даже больше того, но только расценивают это прямо противоположным образом.

Еще недавно приходило в голову объяснение: “они” (власть) — временщики, захватчики, отчасти даже инородцы, — торопятся побыстрее урвать и скрыться. Две президентские кампании Г. Зюганова прошли под лозунгом “Держи вора!” Но этот призыв не получил серьезной поддержки в массе ни среди низших классов, ни — что поразительно — среди той самой публики, которая более всего была озабочена размахом коррупции. Складывается впечатление, что и власть не чувствует себя временной, и народу она кажется терпимой. Даже если это и знаменитая евтушенковская “притерпелость” (а, согласно поговорке, если уж стерпится, то наверняка и слюбится), она тем не менее свидетельствует о согласии, достигнутом между властью и народом в последнее десятилетие. Оно может быть временным, но суть дела не в сроке действия, к тому же рано или поздно всё проходит. Суть в другом — в причинах и обстоятельствах, которые сделали возможным это согласие между народом и властью. С моей точки зрения, коррупция, причем самая беззастенчивая и откровенная, явилась одним из важнейших рычагов достижения общественного согласия между властью и населением, эффективным способом легитимации правящего режима.

Для того чтобы серьезно отнестись к этому предположению, нужно посмотреть на ситуацию, сложившуюся в российском обществе, поверх теоретических “очков”, которые вносят аберрацию в картину социальной реальности. Не углубляясь в подробный анализ “идолов” нашего теоретического сознания, на один из них я укажу. Это — модернизация. Согласно этой концепции, существует некий “путь”, или совокупность принципов и целей, следуя которому (которым), та или иная страна может достичь определенной ступени, качественного состояния, ранее уже достигнутого авангардом. Комплекс оснований концепции модернизации включает в себя: 1) тезис о том, что универсальные аспекты человеческой природы и истории доминируют над местными (национальными, географическими, культурными, социальными); 2) рационалистическое убеждение в том, что история есть царство Разума, а природа — покоренная им (Разумом) колония; 3) презумпцию единственности и предпочтительности того пути, каким двигалась история Запада, и вытекающее отсюда — 4) деление обществ на “передовые” и “отсталые” в соответствии со шкалой прогресса, эталоном которого объявлялся Запад.

Эта концепция ни плоха, ни хороша сама по себе, как, впрочем, и любая другая концепция. Главное — определение условий применимости теории к тому или иному обществу. Если это не сделано, теория становится инструментом для порождения не знаний, а заблуждений, бэконовским “идолом” сознания. В нашем случае можно констатировать, что концепция модернизация стала таким “идолом” и что под его воздействием сложилось скорее идеологическое, чем теоретическое представление о том, что советский период был временем, когда Россия “выпала” из исторического процесса, свернула в сторону со столбовой дороги мировой цивилизации. Поэтому, с точки зрения сторонников концепции модернизации, сегодня необходимо вернуться на эту дорогу, установив в стране политические институты представительной демократии, ее социальное (гражданское общество) и экономическое (саморегулирующийся рынок) основания. Нежелание общественной реальности подчиняться этим предписаниям расценивается сторонниками концепции модернизации как прямое свидетельство незрелости общества, его неготовности воспринять либеральные идеи.

Последнее — отторжение массой либеральных идей — вполне очевидно, но доказывается ли этим отсталость российского общества? Странно слышать это от либералов, по определению обязанных признавать право на другие, самые что ни на есть противоположные взгляды. Рискну сделать еще одно предположение: наше общество пережило в эпоху тоталитаризма уникальный опыт исторической нуль-транспортировки (термин из фантастики братьев Стругацких), приблизившись не к началам новоевропейской цивилизации, не к предыстории, а к ее пределам, оказавшись на пороге постистории. Этот опыт совсем не осознан, он только прочувствован, что и проявляется в эмоциональном отрицании, неприятии европейских моделей социальной и экономической жизни. Мы не первые в этих предчувствиях.

 
 

Вагнеровско-ницшеанско-шпенглеровская тема гибели богов и заката Европы уже полтора столетия звучит предостережением против соблазна модернизации, которая дает перевес тенденциям к универсализации и гомогенизации культуры и социума, подрывающим, в конечном счете, корни (устои) народной жизни. Народы не одиноки в своей судьбе и не разобщены в истории, как иногда истолковывают Шпенглера; они идут к одной цели, но собственными путями, сообразно своей природе, духовным ценностям и культурным традициям. Это парафраз центрального тезиса из парижской лекции Вл. Соловьева “Русская идея”.

Проект модерна, идейно завершенный философией постмодернизма, еще вполне дееспособен политически. Так, разбитая младогегельянцами в пух и прах философия права Гегеля спустя тридцать лет после объявленных её похорон материализовалась в образе Германской империи Вильгельма—Бисмарка. Утратив теоретическую и методологическую новизну и привлекательность, проект модерна превратился в рутинную технологическую схему перехода периферийных обществ к стандарту, обязательному для вступления в НАТО и Европейский Союз. Этот проект отнюдь не утопичен, но для его реализации необходимо согласие элиты с ценностями и правилами жизни, которые он заключает в себе. Модернизация невозможна без перемены веры, но можно ли переменить то, чего уже нет...

Тоталитаризм в России использовал обращение общества (элиты) в новую веру для гипермодернизации, растратив в погоне за сверхцелью духовный потенциал народа на много десятилетий вперед, подобно тому, как в ходе социалистической индустриализации и коллективизации безжалостной эксплуатации была подвергнута природа. Модернизация в настоящее время невозможна у нас, во-первых, потому, что отсутствует необходимая для этого энергия великой идеи, и, во-вторых, потому, что Россия в течение XVIII—XX веков уже пережила несколько ее “волн” — от Петра до Сталина и Горбачева. Суть пережитой российским обществом в эпоху тоталитаризма исторической “нуль-транспортировки” заключается в том, что в короткое время был получен результат, исчерпавший проект модерна.

Целью последнего был переход от репрессивных практик воздействия на человеческое тело к дисциплинарным практикам, связанным с использованием потенциала сознания, души, внутреннего мира человека. Прозрачность общественных отношений и человеческой души, достигаемая средствами социальной терапии и педагогики, должна была отличать мир модерна от “темноты” традиционных обществ прошлого. В ходе социалистического эксперимента была сделана попытка радикальным образом изменить человеческую природу в духе проекта модерна: идейная убежденность и сознательность должны были стать отличительными чертами нового человека, движущими силами его общественного поведения. Такая “кастрация” тела позволяла утвердить первенство идеальных мотивов над материальными потребностями и интересами в структуре социального целеполагания и действия.

Тоталитаризм был периодом гигантской концентрации духовной энергии, обеспечившей на время реальность нового человека и действенность новой этики. По мере убывания энергии советский человек эволюционировал в направлении, обратном официальным целям и лозунгам. Нараставший разрыв между властью и обществом в конце концов завершился падением Системы. Остро переживший освобождение от идеологического “паноптизма” (просвечивания) советский человек, а вместе с тем и общество в целом приобрели идиосинкразию к духовности — к идейным принципам, к отвлеченному мышлению, к культурным ценностям и традициям. Повсеместное распространение низкопробной литературы, эстрадной попсы, порнографической кино- и видеопродукции — не результат внешнего давления враждебных сил на когда-то самую читающую страну в мире, а свидетельство своеобразной контрреволюции духа, происшедшей в России и ставшей противовесом идеологической интоксикации прошлого.

Негативными последствиями такой контрреволюции стали резкое понижение уровня культуры в обществе и почти полное исчезновение моральной регуляции социального поведения. Аннигиляция духовности подточила само понятие запретного: ранее запрещенное почти автоматически перешло в разряд не просто дозволенного, но, скорее, обязательного. Так, например, возник обостренный интерес к еще недавно бывшим “отрицательными” (с идеологической точки зрения) материальным аспектам жизни: богатству, развлечениям, сексу, моде. Они стали трактоваться как важнейшие атрибуты нового образа жизни, самоценные сами по себе, независимо от того, каким путем они добыты. Перемещение границ запретного в неопределенную, размытую область внутренней автономии индивида, еще не способного к моральному самозаконодательству, имело следствием косвенную реабилитацию криминального поведения. Решающая причина ее не в том, что устарело уголовное законодательство (оно никогда не бывает совершенным), а в несформированности норм и индивидуальных механизмов моральной оценки и самооценки. Достигнутая тоталитаризмом прозрачность внутреннего мира человека означала отсутствие его автономии по отношению к обществу и государству, и восполнить это отсутствие в короткое время невозможно.

Становление новых государственных и общественных институтов происходит не в безвоздушном пространстве, а в соответствующей социальной, в том числе нравственной, атмосфере. Значение морали, ее норм и принципов как регуляторов социального поведения человека резко повышается в переходный период, когда меняется форма правления и новые государственные институты еще не обладают должной степенью авторитета, подкрепляющего нормы и санкции законодательства той силой влияния, которая делала бы излишней демонстрацию физической мощи государства.

Всякий вновь возникающий политический режим стоит перед необходимостью легитимации. Согласно определению, легитимация объясняет институциональный порядок и оправдывает его, включая в себя, тем самым, когнитивный и нормативный аспекты. Но когнитивный аспект в структуре легитимации предшествует нормативному (ценностному), обеспечивая и поддерживая существование картины социальной реальности, определяя образ действительности, в составе которого институт власти занимает то или иное место, получает определенный статус.

Легитимация придает институциональному порядку характер традиции и включает его в символический универсум, в горизонте которого получает осмысленную целостность и история общества, и индивидуальная биография отдельного человека. Следовательно, несостоявшаяся либо незавершенная легитимация оборачивается проблемами национальной и персональной идентичности, проявляющимися как утрата (кризис) национальной идеи, в одном случае, и смысла жизни — в другом. Данное обстоятельство показывает, что институциональный порядок и индивид (индивиды) — две взаимозависимые стороны процесса легитимации, каждая из которых должна не только диктовать свои условия, но принимать условия, выдвигаемые другой стороной. Легитимация — это взаимное признание государства и общества друг другом, процесс, в котором каждая из сторон приобретает черты сходства с другой.

Рассматривая с этой точки зрения политическую историю России последнего десятилетия, можно сделать вывод, что идиосинкразия к духовности, охватившая общество после распада Системы, поразила обе составляющие процесса легитимации — и когнитивную, и нормативную (ценностную). Кризис социального знания был обусловлен деидеологизацией как теории, так и массового сознания, в равной степени растерянных и беспомощных перед лицом радикально изменившейся реальности. Одновременно кризис охватил и нормативную сферу, о чем шла речь выше. Легитимация института власти в ее “нормальном” варианте оказалась заблокированной, что, в свою очередь, привело к возникновению аномии. Аномия означает не просто состояние беззаконности, в которое попадает общество, если государство не имеет авторитета в его глазах и вынуждено полагаться только на физическую силу, умножая произвол и насилие в обществе. Она означает, прежде всего, нравственно-психологическое состояние индивидуального и общественного сознания, характеризующееся разложением системы ценностей, порожденным противостоянием власти и общества, их взаимным отчуждением. Проявления аномии широки — от апатии до возросшей преступности.

Аномия вызывает два следствия в обществах, возникших на постсоветском пространстве. Во-первых, в связи с кризисом знания возникают существенные сбои в работе механизма когда конструирования социальной реальности. Фрагментация и частичный распад картины мира оказывают дезориентирующее воздействие не только на отдельных индивидов, но и на общество в целом. Психологическая атмосфера в обществе наводит на мысль, что у него (у общества), говоря языком улицы, “крыша поехала”. Причем этот психологический сдвиг имеет причины не медицинского свойства, а социального. Во-вторых, значительно повышается дезорганизация общественной жизни, складывается (термин украинского политолога В. Полохало) социополитический феномен негражданского общества.

В таком обществе доминирует тенденция к социокультурной энтропии, в соответствии с которой происходит обесценивание духовных ценностей, снижение уровня потребностей, упрощение правил (норм, принципов) жизненного поведения и, как отмечалось выше, размывание границ, отделяющих дозволенное от запрещенного. Криминальное более не воспринимается как зло, оно становится не только допустимым, но и возможным в ситуациях, когда приводит к успеху, выгоде, пользе.

Важная примета негражданского общества — расширение теневых аспектов социальной действительности, практически повсеместная моральная и фактическая легализация преступного. Выбор наименьшего зла, ставший принципом жизненного поведения, обеспечивает большую степень не только социального, но иногда и чисто биологического выживания в необычных, кажущихся экстремальными (в свете прежнего опыта жизни) условиях, поскольку повышает пластичность и адаптивность индивида по отношению к ним. Собственно говоря, в этом обществе практически исчезает различие между официальным и теневым.

Означает ли все вышесказанное, что процесс легитимации нового политического режима в России не состоялся, что в социальном плане власть находится в подвешенном состоянии? Напротив, можно констатировать, что данный режим существует на достаточно прочном основании, что процесс легитимации благополучно завершился и что, несмотря на взаимное отчуждение, власть и общество неотделимы друг от друга. Если у нынешнего политического режима в России и существует альтернатива, то исходит она не от общества. По крайней мере, в ближайшее время у политической оппозиции, если бы она вдруг задалась стратегическими целями, нет никаких шансов на сколько-нибудь значимую общественную поддержку.

 
 

В обществе доминирует все тот же человеческий тип, который был сформирован советской Системой, но он лишен привычной и благотворной для него патерналистской опеки со стороны власти и потому находится в состоянии фрустрации, сходном с переживанием богооставленности. Слабый человек инстинктивно, по привычке ищет опору во власти, не замечая, что перед ним другая власть. Освободившись от идеологических заданий, не находя сопротивления со стороны общества, постсоветская власть стремительно эволюционирует “вниз” под воздействием процессов социокультурной энтропии. В своем нынешнем виде она воспроизводит первобытный архетип власти, предшествующий цивилизации и государственности, остающийся еще в пределах эпохи варварства. Первобытный архетип власти связан с действием общинного (перво)начала истории, которое характеризуется:

1) распадом родовых отношений, замещаемых отношениями семейными и территориальными;

2) широкими элементами непосредственной, стихийной и представительной демократии — вече, советы старейшин или выборных представителей;

3) сочетанием местного самоуправления и возникающих государственных (административных, фискальных и судебных) инстанций в лице князя (с дружиной);

4) регулированием общественных отношений посредством установлений обычного права, по “правде”.

Общинное начало несовместимо с появлением и развитием личности, духовного мира человека, с христианством и моралью, государством и правом. В различные периоды истории оно выступало в разных обличьях: городское вече и сельский сход, ватага во главе с атаманом, казачество, артель, советы.

Древний архетип власти продолжает общинное начало, заключая в себе культ силы (мощь власти), вождя (мифический герой — покровитель племени), рода (свои — чужие), патерналистскую психологию, склонность к жертвоприношению. Структуру этого типа власти образуют следующие элементы: 1) вождь и дружина; 2) подвластная территория и население; 3) право, основанное на силе и обычае. Обычай и сила — две составляющих, обеспечивающих легитимность власти. Вместе с возрождением общинного начала в тот или иной период истории всплывает на поверхность и древний, языческий архетип власти. Его неизменное ядро — подмена права силой и обычаем.

Тип власти, который был представлен советской Системой, рожденной, по словам Ленина, живым творчеством масс, несет на себе ощутимый отпечаток общинного начала и архаической модели властных отношений. Партийная структура управления страной также имела территориальный характер (райком — горком — обком), основывалась на дополнительной по отношению к конституции и законодательству совокупности нормативных документов (решения комитетов соответствующего уровня). Партийный секретарь, бюро и аппарат комитета были своеобразным воспроизведением такого элемента древнего архетипа власти, как вождь и дружина, атаман и ватага. Примечательно, что организованная преступность в структурно-функциональном отношении является теневой проекцией советской Системы. Это обстоятельство дает основания предположить, что, во-первых, они связаны единством происхождения (общинное начало русской истории, обретающее действенность во времена смут и революций), и что, во-вторых, связь между организованной преступностью и нынешней властью не является случайной, эпизодической и вынужденной, — она органична, массовидна и системна. Последнее означает, что легальное и теневое — два профиля современной власти, два ее лица.

Архаизация облика современной российской власти, суть которой (архаизации) заключается в легализации, узаконивании (на уровне обычаев и нравов — как принятого, допустимого и возможного) теневого и криминального, совершается параллельно с превращением общества в подвластное население, обязанное платить дань вождю и его слугам (должностным лицам). Превращаясь в дань, в собираемое князем и дружиной полюдье, взятка перестает быть нарушением норм морали и права. Теперь это законная добыча властвующего, вещный результат реализации властного отношения. Иными словами, властное отношение в современных условиях осуществляется в форме коррупции, и последняя есть фактическое удостоверение действительности и действенности власти.

Явление коррупции не следует сводить к совокупности корыстных поступков отдельных, пусть даже очень многих должностных лиц.

В ином случае вместо анализа проблемы мы получаем немудреный рецепт: чтобы устранить коррупцию, необходимо сменить всех недостойных государственных чиновников. Конечно, у коррупции есть эмпирический срез, по линии которого размещены корыстные психологические мотивы, разнообразные неблаговидные поступки, перевес частных потребностей и интересов над общими, человеческие недостатки. Но это — вечная тема, поскольку власть, как никакой другой феномен, рождает множество соблазнов, а человеческая природа в любые времена далека от совершенства. В этом отношении ситуация в России вряд ли существенно отличается от ситуации в какой-либо другой стране.

 
 

С нашей точки зрения, корни коррупции располагаются не в эмпирической плоскости. Человеческая испорченность, диспропорция богатства и бедности, политическая нестабильность и многое другое являются условиями широкого распространения коррупции, но не причинами ее как явления. Причины данного явления размещаются на системном уровне, там, где тип власти оформляется как целое, включенное в онтологическую структуру универсума, наделенное значением и смыслом. Это — кульминационный момент в легализации института власти: отныне он рассматривается как неотъемлемый фрагмент картины социальной реальности, без которого эта картина распадается, а следовательно, обесцениваются и обессмысливаются не только мир и история, но и индивидуальная человеческая жизнь.

Коррупция в нашем случае представляет собой ритуал, посредством которого институт власти утверждает, воспроизводит и демонстрирует обществу свое символическое (метафизическое и историческое) назначение, получая в обмен на это общественное признание и нравственное оправдание.

 
 

Возможность искоренения коррупции и перспективы утвердившегося в стране политического режима находятся в обратном соотношении. Бэкон, бывший лордом-канцлером Английского королевства и приговоренный парламентом к смертной казни за взяточничество, в эссе о “Смутах и мятежах” отмечал, что народу не свойственно чрезмерное благоразумие, поэтому он зачастую противится собственному благу. Если к этому присоединить присущий нынешней власти прагматизм и хорошо развитое чувство самосохранения, всё это может служить гарантией сохранения существующего порядка вещей в течение продолжительного времени.

  • Общество и коррупция


Яндекс.Метрика