Власть и политика в современной России

Скоробогацкий В.В.

Большевизм пережил сложную и трагичную эволюцию, но так и не смог выйти за границы утопии. Вместе с тем большевизм — не исторический, а актуальный факт. Его суть и смысл — в мобилизационной стратегии решения ключевых проблем, основанной на первоочередном использовании социального ресурса (действовать коллективно, всем миром, сообща). Эта стратегия превращает любое преобразование, включая и реформы, в революцию большего или меньшего масштаба. И в этом смы­­сле большевизм появился в нашей истории задолго до Ленина. Он возник как низовая, народная оппозиция государственно-административному подходу, носителем которого в России было полицейское государство, родившееся в ходе реформ Петра I.
Эта оппозиция большевизма и полицеизма составляет движущее начало общественных процессов в России на протяжении длительного исторического периода, определяя их логику и смысл. И потому она формирует границы сегодняшнего политического пространства, спектр вариантов возможного движения.


 В.В. Скоробогацкий
 

1.

Один из возможных ракурсов рассмотрения нынешней политической ситуации в России связан с двумя датами – двухлетием с момента вступления в должность Президента Путина и 132-ой годовщиной со дня рождения Ленина. Первую дату политологи и журналисты освещали настолько интенсивно, что в голову закрадывалось подозрение в стиле «антиисторика» Фоменко: а может быть, история российской государственности началась вовсе не с призвания Рюрика в 862 году? Вместе с тем, я вовсе не отрицаю значения этого события, оно дает нам первую опорную точку, в нем сконцентрирован некий итог. Но для того чтобы построить линию (то есть наметить какие-то тенденции, попытаться зафиксировать определенное направление процессов, идущих в сфере политики и власти), необходима, как минимум, вторая точка. Эти две точки, точнее – два события, очерчивают границы целого, фиксируют определенный исторический интервал, имеющий внутренний смысл и логику и потому могущий стать предметом анализа и размышления.

Это второе событие – 1921 год, год завершения Гражданской войны и окончательной победы большевиков в четырехлетней борьбе за власть. Но это также год крутого перелома в большевизме: провозглашенная Лениным новая экономическая политика стала неявным отказом от утопии и попыткой перехода большевистских лидеров к реальной политике. Время мечтаний о светлом будущем, надежд на его автоматическое и скорое наступление после (и в результате) трансформации отношений собственности сменилось временем энергичного строительства новой социальной реальности.

С тех пор большевизм пережил сложную и трагичную эволюцию, но так и не смог выйти за границы утопии. Вместе с тем большевизм – не исторический, а актуальный факт. Его суть и смысл — в мобилизационной стратегии решения ключевых проблем, основанной на первоочередном использовании социального ресурса (действовать коллективно, всем миром, сообща). Эта стратегия превращает любое преобразование, включая и реформы, в революцию большего или меньшего масштаба. И в этом смысле большевизм появился в нашей истории задолго до Ленина. Он возник как низовая, народная оппозиция государственно-административному подходу, носителем которого в России было полицейское государство, родившееся в ходе реформ Петра I.

На мой взгляд, эта оппозиция большевизма и полицеизма составляет движущее начало общественных процессов в России на протяжении длительного исторического периода, определяя их логику и смысл. И потому она формирует границы сегодняшнего политического пространства, спектр вариантов возможного движения.


2.

Второй тезис моих рассуждений связан с понятием антракта. Со времен Шекспира и Канта в ходу представление, что история есть трагическое зрелище человеческих несовершенств. История – ковер, сотканный из человеческих мыслей и слов, поступков и действий, но она же включает в себя перерыв действия, то, что происходит между действиями. Антракт дает возможность перемены действия, перелома его в свою противоположность – все это принципы трагедии, разработанные еще Аристотелем. Это время смены исторических декораций и действующих лиц, когда сцена опустела и характер предстоящего действия еще не вполне определился. Это время расцвета утопий и безумных идей, время пророков и магов, авантюристов и самозванцев, время исторического обновления социальной и политической реальности.

Так сложилось в европейской и российской истории, что время антрактов приходится на конец века. Самый известный из них в Европе – это время Великой революции во Франции (1790-е годы). В истории России они становятся, скорее, правилом: царствование Годунова и Смутное время открывают ХVII век, переход от ХVII века к ХVIII предваряет долголетнюю Северную войну и начало реформ Петра, далее идет кратковременное царствование Павла и начало Александровых реформ (1796–1805 годы) и, наконец, период между Ходынкой и Кровавым воскресеньем (1895–1905 годы), ставший прологом к падению монархии.

После антракта перед нами предстает страна-Незнакомка. Этот “перерыв постепенности” с методологической точки зрения обусловливает запрет на прямую экстраполяцию тенденций и закономерностей предшествующего этапа, на перенос схем и моделей из ближайшего прошлого в настоящее и будущее.

Можно предположить, что период с 1988 (или с 1991) по 2000 годы был таким антрактом в нашей современной исторической драме. Вопрос заключается в том, закончился этот антракт или он еще продолжается? Некоторые обстоятельства позволяют сделать вывод о том, что антракт в основном завершился, а, следовательно, мы находимся на пороге новой исторической реальности.

Каковы эти обстоятельства? Во-первых, можно говорить о легитимации нового социального порядка в обществе. Частная собственность, рынок, капитализм, богатство и бедность, средний класс, демократия и многопартийность, гражданские права и свободы, разделение властей и правовое государство, федеративное устройство и местное самоуправление становятся не просто привычными явлениями нашей жизни, но базовыми, структурообразующими принципами нового порядка, получают характер ценностей.

Во-вторых, налицо отчетливые приметы экономической, социальной и духовной стабилизации. Речь идет не о достижении некоего гармонического или хотя бы оптимального состояния, речь идет о возникновении и институциализации определенного порядка или строя жизни, о начале некоторой регулярности, о сложении определенных правил. С этого момента возможно научное исследование общественных процессов, выработка моделей, переход от описания и объяснения к предсказаниям и прогнозам.

В-третьих, возможность достижения общественного согласия; в нашей ситуации центром притяжения разнонаправленных социальных устремлений и важным фактором консолидации общества выступает институт президентской власти и имидж Президента Путина. Президент выступает гарантом более или менее благополучного завершения начатых преобразований, но с подразумевающейся оговоркой: если они пойдут “по Путину”. Примечательно, что этот имидж в значительной мере утрачивает черты харизмы и становится моделью рационального политического и (что не менее важно) человеческого поведения. В этом плане пристальное внимание политологов, журналистов и общественного мнения в целом к президенту вполне объяснимо, оправдано и целесообразно.

В-четвертых, можно говорить о завершившейся деидеологизации общества. Отсутствие одной-единственной общепризнанной «идеи» – факт, скорее, положительный, чем отрицательный. На студенческие скамьи село поколение, воспитанное вне системы коммунистических ценностей и идеалов.

Но, вместе с тем, следует отметить характерную черту становящегося социального порядка, а именно — его неоконсервативный характер. Что сохраняется и возрождается в нашем случае? С моей точки зрения, это:

1) имперская идея, идея державного величия России;

2) отрицательное, нигилистическое отношение к демократии, свободе в ее либеральном выражении, к партиям, парламенту и некоторым другим институтам правового государства;

3) культ личности вождя.

Взятое вместе, все это делает наиболее вероятным авторитарный политический режим, если не сегодня, то в недалеком будущем.


3.

Каковы контуры новой политической реальности, дающие начала (принципы) анализа ее тенденций?

Первое — социополитический феномен “негражданского общества”. Это понятие введено в оборот украинским политологом В. Полохало, на работу которого (опубликована в журнале “ПОЛИС”, 1999, № 6) я опираюсь. Для этого общества характерны:

а) господство инстинкта социального самосохранения любой ценой. Он связан с редукцией социокультурных и духовных начал жизни, поразительным самоограничением жизненных потребностей, склонностью к минимизации притязаний, конформизмом и отказом от критических гражданских оценок, стремлением быть лояльным власти. Фактически единственным регулятором поведения становится здравый смысл, прагматический расчет, рациональная калькуляция доходов и издержек;

б) широкая теневизация социального и политического пространства. Она включает в себя сращивание предпринимательства и власти, кулуарный характер принятия политических решений и возникновение нелегального рынка таких решений. Процесс теневизации охватывает не только элиту, но и массовые социальные группы и размывает границу между легальным и нелегальным мирами. Парадоксальным образом это приводит не к согласию внутри общества, а к глубокому ценностному расколу (отчуждению) между элитой и массами;

в) общество и его группы не способны быть самостоятельным политическим актором, эту роль взяли на себя элитные группировки, драпирующиеся в одежды партий и движений. Вследствие этого налицо монополизация демократических процедур партией власти, когда политические выборы оказываются не общенациональным событием, а внутриэлитными, корпоративными “разборками”.

Второе – нарастающая криминализация общества. Преступность в России выглядит иначе, чем на Западе. Здесь она не столько незаконный бизнес, сколько образ жизни, то есть целостный феномен, пронизывающий все стороны жизни человека, равновеликий по своему значению и функциям с культурой. Сегодня всерьез можно говорить не только о криминализации экономики или политики, впору говорить уже о криминализации повседневной жизни и культуры, российского социума как целого. Великая криминальная революция, которую предрекали С. Кургинян и С. Говорухин, стала воплощенной антиутопией.

Третье – архаизация власти как неизбежное следствие пережитой смуты. Это своеобразное возвращение к древнему архетипу власти. Он продолжает и выражает собой общинно-родовое начало как ступень перехода от варварства к цивилизации. Этот архетип включает в себя культ силы (мощь власти), культ вождя (мифический герой, прародитель и покровитель племени) и культ рода (“свои-чужие”), патерналистскую психологию, склонность к жертвоприношению. Структуру этого типа власти образуют следующие элементы: а) вождь и дружина; б) подвластная территория и население; в) право, основанное на силе и обычае.

Обычай и сила – составляющие институционального порядка, образующего основания функционирования данного типа власти. Вместе с возрождением общинно-родового начала в тот или иной период истории всплывает на поверхность и древний, языческий архетип власти. Его неизменное ядро – подмена права силой и обычаем, которые могут выступать не в своем прямом виде, а в соответствии со степенью развития общественной морали, образования, культуры в конкретном обществе. Но данный архетип, вступая в конфликт с основами цивилизации, способствует понижению уровня и качества культуры в обществе, его “варваризации” и одичанию.

В недавней нашей истории древний архетип власти материализовался в территориальном принципе строения и функционирования партийных комитетов от района и выше, а также – организованной преступности. Их объединял юридический статус “теневой” системы власти, которая была параллельна официальной – советской власти, и социальная роль – установление и поддержание определенного порядка на подвластной территории. Но и сегодня его отпечаток можно видеть в деятельности любых – формальных и неформальных, государственных, общественных и “теневых” – институтов власти. Одно из его проявлений – принцип команды, получивший повсеместное распространение в мире администрации, политики, бизнеса, преступности и поп-культуры.

Четвертое – коррупция как способ легитимации власти. Архаизация типа (строения и способа осуществления) современной российской власти совершается параллельно с превращением общества в подвластное население, обязанное платить дань вождю и его слугам (должностным лицам). Превращаясь в дань, в собираемое “князем” и “дружиной” полюдье, взятка в глазах общества как бы перестает быть нарушением норм морали и права. Теперь это законная добыча властвующего, вещный результат реализации властного отношения. Ины­­ми словами, властное отношение в современных условиях осуществляется в форме коррупции, и последняя есть фактическое удостоверение действительности и действенности власти.

Коррупция в нашем случае представляет собой ритуал, посредством которого институт власти утверждает, воспроизводит и демонстрирует обществу свое символическое назначение, получая в об­мен на это общественное признание и нравственное оправдание.

Пятое – возникновение “новой политики”. Это не очередной тип политики, претендующий отвечать требованиям современности, а выражение границы, по ту сторону которой заканчивается мир политического. “Новая политика”, скорее, – другой термин для обозначения постполитики. Для нее характерны следующие приметы:

1) базисным основанием политического поведения индивидов становятся коллективные представления, которые заменяют в этой роли экономические и социальные интересы. Социальная психология занимает место политической экономии, верования – место рациональной оценки и суждения;

2) тенденция к повсеместному усреднению и установлению равенства посредственностей, которую Х. Ортега-и-Гассет назвал восстанием масс, а также склонность масс и индивидов в рамках группового поведения к социальной деструкции, нарастание процессов социокультурной энтропии. Это порождает распыленность общества, его мозаичность, возрождение корпоративности и других черт социальной организации, сходных со средневековьем;

3) кризис институциональных оснований власти, выдвижение на передний план ее субъективно-антропологического основания (“принцип вождя”). Фигура вождя воплощает в себе, символически и реально, вертикаль властной иерархии (“верх-низ”). Вождь оказывается становым хребтом не только политической структуры, но структуры общества в целом.

На первый взгляд это кажется очередным возвращением к прошлому, давнему – имперскому, и недавнему – советскому. Мне представляется, что на деле мы стоим перед принципиально новым явлением, и использование готовых определений, взятых из собственной истории или иных политических систем, создает опасную иллюзию понимания.


4.

Между “новой политикой” и политикой в общепринятом значении соотношение примерно такое же, как между постмодерном и модерном. Слово “пост” не должно вводить в заблуждение: то, что обозначается этой приставкой, появляется не “после”, а вместе с обозначаемым, составляет его теневую сторону. Иначе говоря, новая политика – это теневая политика, использующая средства и формы, давно нам знакомые, но только не фрагментами и не эпизодически, а систематически и регулярно, не с сознанием преступности и аморальности совершаемого, а с ощущением полного на то права. То, что было исключением и неправильностью в одной системе координат, становится нормой и правилом в другой.

Мир вокруг нас как будто бы тот же самый, изменения затрагивают не внешние черты (конечно, они меняются, но в соответствии с нормальной логикой естественно текущих перемен), они совершаются где-то внутри. Как будто произошла подмена, которую обнаружишь не скоро. Отрицательный двойник, тень – образ, известный со времен младших немецких романтиков и Андерсена. Тень неотделима от предмета, но иногда она выходит на первую позицию, заслоняя и подменяя его собой. В нашем случае широкая “теневизация” социального и политического пространства, помноженная на информационные средства массовой коммуникации и технологии формирования общественного мнения, рождает эффект виртуализации институтов политической власти.

Первое проявление этого эффекта – это рассеивание власти. В контексте «новой политики» власть приобретает характер влияния, причем диффузного вли­яния, когда его источник, центр: а) незаметен, б) не существует как один-единственный. Этот неопределенный и подвижный центр влияния складывается как кратковременная комбинация устремлений, векторов, действий различных сил. В данной ситуации происходит размывание ранее отчетливо выраженной границы между субъектом власти и объектом ее воздействия. Официальный носитель власти или ее институт могут оказаться только маской, за которой – отсутствие реальной силы или только небольшой пакет акций в большом акционерном предприятии.

Второе его проявление — новая технология создания имиджа политического вождя по лекалам моды, частично апробированная в шоу-бизнесе. Индивидуальная фактура соискателя роли идола политической тусовки должна быть достаточно безликой, “стертой” для того, чтобы быть некой tabula rasa. Другое условие – качество психологического материала, с помощью которого создается имидж. Этот материал должен соответствовать среднестатистическому уровню сознания, вос­питанного по законам телесериала.

И тогда гражданин, как ему кажется, самостоятельно, а на деле — под давлением политической моды и из материала “закачанных” в общественное сознание фактов, сюжетов, образов создает портрет политического кумира. Говоря словами современной песни, я его слепила из того, что было.

Кумир политической моды, ее топ-модель напоминает автомат, но не механический автомат XVIII века, а автомат социально-психологический, который каждый создает себе на свой лад, по своему образу и подобию. Таков механизм виртуального выбора, имитирующего активное участие в политической жизни и дающего суррогат удовлетворения результатами такого участия. Если провести социологические исследования по различным социально-культурным слоям, то образ самой популярной фигуры – нашего президента выглядел бы диаметрально противоположным в разных слоях. Но такой, казалось бы, противоречивый образ, тем не менее, выполняет свою функцию лучше, чем образ, внутренне цельный и последовательно принципиальный. Противоречивость политического кумира заметна только из какой-то абсолютной точки, для постороннего наблюдателя, не включенного в поле действия коллективного представления. По отношению же к гражданам “обычного сорта” кумир выполняет свою функцию, объединяя вокруг себя различные слои и взгляды. Так достигается общественный консенсус, притом что все они остаются на прежних позициях, ничего не меняя в своих симпатиях и антипатиях.

Созданный с помощью средств массовой коммуникации и информационной техники механизм политической моды в современной России оказывается одним из ключевых факторов, влияющих на систему отношений власти, на ее институты. Уже не отдельные лица, но целые системные блоки, институты власти могут стать пустыми знаками власти, масками, уже не скрывающими, но открыто заявляющими об ее отсутствии. Но виртуализация власти не означает ее исчезновения, она только, как гайзенберговский электрон, перескакивает с одной орбиты на другую, окончательно превратившись в потайную и не контролируемую обществом сущность, живущую по своим собственным законам.

  • Общество и власть


Яндекс.Метрика