Основные политико-идеологические проблемы становления Российской государственности

Ершов Ю.Г.

Легитимность власти, понимаемая как ее моральная и социальная оправданность перед обществом, неотделима от умения внятно и четко объяснять смысл своих действий, предупреждать о трудностях и проблемах, признавать ошибки, обосновывать и возбуждать веру в достижимость высоких, но реалистических целей, утверждать гуманистические ценности созидания, совместимые с утилитаризмом обыденной жизни.
Сегодня справедливо ставится вопрос о идеологическом бытии власти, существовании идеологем, исходящих от государства и его институтов и обеспечивающих большую или меньшую степень единства ценностных ориентаций населения и политической элиты. Отсутствие или ослабление духовной связи гражданина с государством, подмена ее конъюнктурной манипуляцией словами ведут к потере самоидентификации индивида с Отечеством, нацией, государством.


 Ю.Г. Ершов
 

Для современного государствоведения аксиоматично представление о национально-государственной идее, официальной идеологии как необходимом условии "саморазвития" сложной и гармоничной системы государства. Без внутренней устойчивости, создаваемой духовно-политическим единством, оно просто неспособно выполнять свое социальное предназначение, особенно такие важнейшие функции, как программно-ориентирующая, защитно-охранительная и нормативно-регулирующая.

Властные отношения всегда опираются на определенные ценности, поэтому смысл власти определяется не только управленческой и инструментальной эффективностью, но и ее укорененностью в социальном бытии народа, его традициях и обычаях, моральных нормах, политических идеалах и эстетических образах. Переступая через моральные ограничения, власть по своему объективному содержанию нарушает границы нормального воспроизводства социума и культуры, открывая дорогу их деградации и разрушению.

Строительство новой российской государственности изначально содержало в себе органические пороки российской истории, а именно: радикальность, с которой были разрушены прежняя политическая система и государство, и поспешность, с которой сверху внедрялись нормы и институты западной цивилизации.

Распад прежней, партийно-номенклатурной государственности обнаружил отсутствие в российском социуме иных духовно и институционально утвердившихся механизмов интеграции и стабилизации общественных отношений. Маргинальность и люмпенизированность населения, превращающегося при смене общественного строя в бесформенную массу, делают возможным существование в ней совершенно разных идей, создают расколотое и "всеядное" сознание. Во многом это объясняет, почему в нашей стране за последние пятнадцать лет стала возможной такая быстрая смена идеологических ориентаций, не ставящая массу в тупик. В условиях, когда и цели общественного развития, и ценности размыты, неустойчивы, не происходит социального запроса на идеологию, духовная жизнь подменяется повтором привычных идей и представлений.

В этой подмене ностальгически переделывается прошлое, причем аберрация сознания, являющая очередной разрыв связи прошлого и настоящего, услужливо наделяет положительной оценкой именно источники и движущие силы разрушительных последствий. Но по отношению к сложившейся ситуации вряд ли эвристична метафора "идеологического вакуума", якобы возникшего при крахе ценностей социализма, "обнаруживших" свой утопизм и антигуманную сущность.

С этих позиций нам будет трудно или вообще невозможно объяснить перепады и повороты массового сознания, стремительно бросающегося от социализма "по-ленински" к оголтелому антикоммунизму, а потом - к антиамериканизму, радикальное изменение интонаций и словаря официально-государственных текстов. Задача же состоит в выяснении, какие ценностные ориентиры и мировоззренческие установки воспроизводит сама жизнь. Для российского общества это вопросы о том, произошла ли смена тотального идеологического воздействия на сознание людей, характерная для идеократического советского государства, в котором санкционированной реальностью обладали съезды и "исторические решения", победные рапорты об успехах народного хозяйства, призывы и демонстрации, повседневность же маркировалась "неподлинностью" и ущербностью, обреченной на эсхатологическое преобразование; воспроизводятся ли принципиально новые мыслительные формы, упрочивающие развитие рыночной экономики, политического участия и целерационального поведения; преодолеваются ли настроения отчаяния и безнадежности, апатии и безверия. Ведь суть духовно-идеологического кризиса не сводится к его социально-психологическим формам, но затрагивает ценностно-целевые основания общественной жизни, смысложизненные вопросы о будущем государства и общества.

Все прекрасно понимают, что содержание идеологии не сводится к ценностным представлениям об основных чертах желательного общественного строя. В конечном итоге идеология призвана обосновать правомерность и необходимость существующего политического режима, духовно легитимировать наличный социальный порядок и государственную власть.

Политическая история стран, проведших за последние три-четыре десятилетия серьезные изменения общественного строя (Испания, Португалия, Китай, Вьетнам, Турция и т.д.), служит поучительным примером конструктивной роли идеологических сдвигов в подготовке общества как к "переоценке ценностей", так и к издержкам трансформации экономики. Задавая индивиду норму поведения (а тем самым и мотив) через систему социальных, нравственных и эстетических образцов, идеология сплачивает и мобилизует общество, подкрепляя тем самым и претензии доминирующих групп на общеобязательность, беспрекословность выполнения их приказов. Слово, обладая определенным ценностным содержанием, выступает реальным инструментом политического воздействия.

Легитимность власти, понимаемая как ее моральная и социальная оправданность перед обществом, неотделима от умения внятно и четко объяснять смысл своих действий, предупреждать о трудностях и проблемах, признавать ошибки, обосновывать и возбуждать веру в достижимость высоких, но реалистических целей, утверждать гуманистические ценности созидания, совместимые с утилитаризмом обыденной жизни.

Сегодня справедливо ставится вопрос о идеологическом бытии власти, существовании идеологем, исходящих от государства и его институтов и обеспечивающих большую или меньшую степень единства ценностных ориентаций населения и политической элиты. Отсутствие или ослабление духовной связи гражданина с государством, подмена ее конъюнктурной манипуляцией словами ведут к потере самоидентификации индивида с Отечеством, нацией, государством. "Осознаваемая или ощущаемая населением подмена социально значимых ценностей узкогрупповыми, - замечают А.Г. Хабибулин и Р.А. Рахимов, - ведет к еще большей степени отчуждения индивида от социума и государства, усилению атомизации общества"1. Власть взыскует социального одобрения происходящих перемен, но наталкивается на вполне естественное отсутствие навыков понимания, интерпретации и осмысленного воспроизводства новых идеологических ценностей, эмоционального принятия символов государственности.

В политической коммуникации базовой формой диалога ее участников (политики, партии, чиновники, социальные группы, население) выступают именно символы государства, представляющие и передающие тот смысл, который включает во властные отношения все стороны взаимодействия, обеспечивающие самоопределение человека в политическом пространстве и решающие главный вопрос об отношении к власти - участие или конфликт, поддержка или уход.

Принятие, освоение символов власти, "причащение" к ним как высшим и безусловным означает и понимание, признание человеком силы и границ ее применения властью, определяет его отношение к властным институтам, иерархии целей и задач, определенных государством. Отсюда ясно, что место и роль политики в регулировании общественных процессов зависят от степени свободы в оценке, критике, дискуссии граждан, их объединений с властью, протекающих публично и ответственно. Отсутствие таковых и преследование (в той или иной форме) независимых СМИ, диссидентов превращают символическую коммуникацию власти и общества в административную, военную и т.п., уничтожают политику как таковую, углубляют взаимное отчуждение власти и общества.

Дееспособность власти напрямую зависит от механизма перевода дискурса власти на общепонятный и доступный большинству язык повседневности. Ведь иной раз мы наблюдаем своего рода "семантические войны", дополняющие и обнаруживающие социокультурный раскол общества, глубокое и взаимное отчуждение между властью и обществом, создаваемое пересечением множества социальных связей, массы целерациональных и импульсивных поступков, причудливо соединяющих здравый смысл, традиции и обычаи с официальными взглядами и политическими лозунгами. Изменения, происходящие в этом вязком, замедленно текучем мире, определяют действительную цену идеологическим манифестациям, смене политических режимов и вообще всему тому, что выдается за революцию. Включенность в цепь событий повседневной жизни препятствует инверсионному делению мира на противостоящие друг другу ценности и программы, соответственно, ориентирует на поиск и признание смыслов иных жизненных опытов и дискурсов.

Разумеется, невозможно отвлечься от разнородности и разнонаправленности субкультур социума, гетерогенности их взаимодействия между собой, прежде всего -между повседневностью масс и властвующих групп, проблемы взаимопонимания ими друг друга, т.е. создания единого коммуникативного кода. Признавая двойственную природу власти, т.е. ее способность (и предназначенность) быть необходимым механизмом управления и в то же время выступать отчужденной, дегуманизированной силой, сосредоточим внимание на второй стороне.

Этот акцент легко объясним, во-первых, тем, что связан с инстинктом самосохранения власти, развивающим ее протейную природу - способность быть везде и нигде, ускользать и внезапно появляться, менять облик и язык. В этом качестве она подобна хищнику из одноименного фантастического фильма. Во-вторых, драматический опыт всех попыток реформирования (модернизации) России, подтвержденный и последними пятнадцатью годами нашей жизни, свидетельствует об исключительной роли государственной власти в выборе целей и средств решения объективных исторических задач.

Высшие чиновники, законодатели, политики и теоретики - все без исключения подчеркивают, что государственная служба по своей природе, целям и предназначению призвана служить обществу и людям; единодушно поддерживается лозунг об обретении в этом служении чиновниками чести и достоинства и ответном законопослушании, гражданственности и патриотизме со стороны населения, народа. Множится число учебников, монографий и диссертаций, нормативно-правовых актов, посвященных различным аспектам реформирования государственной службы, но при этом реальное состояние дел по-прежнему характеризуется противоречием прокламируемого и действительного. Необходимо добраться до механизмов, порождающих разность "высоких" официальных деклараций и корыстного поведения правящих кланов и олигархических группировок.

Известный отечественный политолог В.П. Пугачев справедливо обращает внимание на типичное в российском обществе противоречие между официальными целями, ценностями и предписаниями для организаций и учреждений (прежде всего государственных) и их устойчивой целенаправленной деятельностью (как руководителей, так и персонала), преследующей личные и групповые интересы2. Мы сталкиваемся с аналогом "теневой экономики" - "теневой политикой", пышно расцветающей в пространствах нормативно запрещенного или свободного от организационного регулирования поведения. Наличие в организациях микрополитики само по себе не может быть оценено заведомо и однозначно отрицательным образом - она является следствием обычного в социальной жизни несоответствия сакрального и мирского, официально регламентированного и житейски повседневного, более того: может быть позитивным фактором упрочения солидарности и нравственных начал в социуме.

Нас же интересует ситуация, сложившаяся в современной российской государственной службе, когда микрополитика в государственных учреждениях ведет к серьезному внутреннему перерождению организаций, резко снижающему эффективность их деятельности, подрыву функциональных способностей и ценностно-целевой интеграции общества. Номенклатурное происхождение многих действующих, особенно высших, чиновников, хорошо освоивших стандарты двойной морали, идеологии и языка в советский период, профессионально несостоятельных и циничных, в условиях нормативной неупорядочности переходного общества, ожесточенного передела власти и собственности и т.п. привели, как мы уже отмечали выше, к быстрому и массовому распространению деструктивной микрополитики на всех уровнях управления.

Сложившийся механизм тотального воспроизводства криминализированной микрополитики захватывает в орбиту своего действия не только представителей властвующей элиты, но и все расширяющийся круг рядовых служащих, усиливая нравственную деградацию общества и неспособность решать социальные задачи. К объективным причинам, порождающим негативную микрополитику, относятся низкая заработная плата, плохой менеджмент в организации: слабость контроля и ответственности, наличие клик и фаворитизм, подмена деловых качеств угодничеством и родственно-дружескими связями, несправедливость поощрений и организационного порядка и т.п. Все это вместе взятое вызывает столь распространенные на государственной службе коррупцию, произвол, служебную халатность, интриги и подсиживание, клановость и непотизм.

Сегодня для реформирования государственной службы необходимы меры не только организационно-технологического порядка, почерпнутые из отечественного и зарубежного опыта и, прямо скажем, чаще всего не выходящие за пределы здравого смысла. Не менее ясна всем и значимость духовно-нравственных аспектов организации профессиональной государственной службы.

Все это может благополучно выродиться в очередную кампанию по имитации радикальных изменений, если в фокусе нормативно-правового воплощения в жизнь концептуальных положений, принципов и мероприятий не окажется микрополитика учреждений и организаций государственной власти любого уровня. Именно она является главным средством в достижении максимально возможного совпадения индивидуально-групповых и организационно-общественных интересов. Именно применительно к микрополитике необходим поиск решений, создающих политико-правовую ответственность чиновников, сводящих к минимуму возможность бесконтрольного поведения, личного усмотрения и произвола.

В развитии российского общества ярко проявляется двойственность поведения бюрократии как особого социального слоя: с одной стороны, ее представители и призваны и согласны с тем, что должны воплощать в своей деятельности технологическую рациональность управления, с другой же, - руководствуются нормами, традициями и обычаями, которые противоречат общественно необходимым целям. Логико-семантические особенности традиционной политической лексики в случае расхождения глубинного смысла, укорененного в языке, и нового контекста его использования, воздействия нового идеологического концепта на культурные архетипы, приводят к деформации и искажению коммуникативной стратегии, вызывают непредсказуемые и абсурдные эффекты.

Например, язык либеральной идеологии в ее современном виде органически чужд бывшей номенклатуре и предназначен для внешнего предъявления в качестве визитной карточки, легитимирующей ее обладателя перед мировым сообществом, точнее - перед западной цивилизацией (внутреннее использование в прагматических целях закончилось вместе с выборами Президента в 1996 г., выразив панику перед возможной победой кандидата от КПРФ). Сегодня, правда, наблюдается и иное. Как остроумно было замечено, в нашей стране еще никто толком не знает, что такое действительная демократия и реальный либерализм, но все уже их осуждают3.

С горечью можно заметить, что за последние несколько лет либерализм стал очередным жупелом, как ранее - марксизм. (Удивляться нечему: есть такие ревнители - Дарвина за его теорию эволюции видов проклинают!) Разумеется, таких карикатур на демократию, разделение властей, права человека и т.п., как у нас, еще поискать, но ведь главное - найти, кто виноват, а не что делать.

Между тем, современный либерализм обосновывает систему ценностей, отвергать которые можно испытывая или душевное нездоровье, или нежелание вообще что-либо понимать. Во-первых, это утверждение абсолютной ценности жизни, разума, чести и достоинства человека, его прав и свобод. Во-вторых, это признание фундаментом общественной стабильности, солидарности различных социальных групп - оптимальный учет и согласование их интересов. В-третьих, определение обязанностей граждан перед государством и обществом и их неукоснительное соблюдение в рамках законности. В-четвертых, здоровый консерватизм, исходящий из необходимости транслировать все вышеперечисленное от поколения к поколению, сопряженный с гуманистическими традициями национальной культуры.

В этой связи можно говорить о необходимости трансформации представлений массового сознания о судьбе и будущем России в направлении, которое может показаться заимствованным из, скажем, той же Американской Мечты. По сути же речь должна идти о восстановлении и культивировании ценностей, постоянно оттесняемых на периферию - установок на личностную самореализацию и самодисциплину, индивидуальную ответственность, успех и предпринимательскую инициативу.

Именно на этом пути можно достичь своей самобытности, синтеза духовности и деловой сметки, очень часто умиравших под давлением, с одной стороны, мировоззренческих проповедей и возвышенного пафоса, а с другой, - недальновидной, а то и просто тупой инструментально-утилитарной деятельности государства и правящего класса.

Как и раньше, за словесной приверженностью к определенным символам и текстам скрываются идейная беспринципность, политические амбиции, воля к власти. ГКЧП, квалифицированный после своего провала как путч, освободил "среднее" звено номенклатуры, пришедшее к власти, от каких-либо уз идеологического контроля. Поворот к идеологическому антикоммунизму, инициированный "снизу" разочарованием в потребительских результатах перестройки, открыл шлюзы для рецепции либеральных концептов западной цивилизации, причем рецепции вульгарной и поэтому изначально противоречащей объективным задачам модернизации, но удачно освоенной правящим слоем, мгновенно почувствовавшим, что индивидуальные права и свободы могут быть обеспечены союзом с криминальными и силовыми структурами, властными полномочиями, открывающими безграничные возможности по контролю над экспортом-импортом, приватизацией государственного имущества и прокручиванием бюджетных денег, "творческим" использованием кредитов МВФ. Не случайно то, что в составе правящего слоя России преобладает чиновничество; факт, свидетельствующий как о высокой степени его организованности, так и о слабой связи с обществом. Основным принципом воспроизводства политического класса становится отношение "господство-подчинение", чреватое негативной селекцией вновь приходящих - рекрутинг "наверх" идет по инициативе и в порядке патрон-клиентных связей, аналогичных характеру отбора в партийно-государственную номенклатуру советских времен - "приоритет политических качеств над деловыми".

По Марксу, этикетка систем взглядов, в отличие от этикетки товара, способна обманывать не только покупателя, но и продавца. Применима ли эта остроумная идея к современным специалистам по "обмену идей на продукты питания" (перефразируя попа-расстригу из толстовского "Хождения по мукам")? Да, политизированная интеллигенция внесла свой вклад в становление "новояза" власти, напоминая живописный эпизод из антиутопии Дж. Оруэлла. Напомню, речь идет о первом появлении на задних ногах, вопреки заповеди "скотской республики", свиньи-предводителя по кличке Наполеон. Далее по тексту, который лучше привести дословно:

"Казалось, мир перевернулся. Наконец, животные справились с первым шоком, и стихийный протест уже готов был выплеснуться наружу - невзирая ни на панический страх перед псами-охранниками, ни на многолетнюю привычку сносить все безропотно, ничто и никогда не подвергая сомнению. Но в этот самый миг, словно по сигналу, овцы дружно грянули:

- Четыре ноги хорошо, две ноги лучше!

Они скандировали пять минут, и когда в конце концов представилась возможность вклиниться со словом протеста, это потеряло всякий смысл..."

В целом же успех идеологической акции по внедрению нового языка скорее сомнителен. Подобно мольеровскому герою, носители властного дискурса были бы удивлены, узнав, в какой мере их речь изобилует всеми возможными логическими ошибками и софистическими приемами, прежде всего - пробабилизмом. Разнимая смысл употребляемых понятий, политики и чиновники превращают их в клише, ритуализирующие общение "в связи" и "по поводу". Адекватно и восприятие - от нескрываемого отвращения или скуки до простого пропускания мимо ушей как информационного шума.

Субстантивация речи властью неязыковыми практиками находится в неоднозначной связи с собственно лингвистической стороной дискурса - вплоть до дисгармонии. В последнем случае образцово-показательны, а лучше сказать - предательски-выразительны неязыковые практики власти, демонстрирующие, видимо, не всегда осознаваемые притязания на исключительность и отдаленность от "простонародья". С этой целью власть создает особое пространство своего "явления народу" - с вооруженной охраной, пропускными режимами повышенной строгости, перекрытием городского движения. Она перемещается из функциональной локализованности офиса в другую локализованность - отдыха, причем сама траектория перемещения тоже привилегирована.

Коль скоро власть, преследуя прагматические цели регулирования общественных отношений, управленческого воздействия на поведение людей и деятельность социальных институтов, добивается гармонизации социальной среды, то ее проявления неизбежно принимают эстетический характер, могут оцениваться эстетическими категориями. Облики власти, ее ритуалы и способы организации могут оцениваться как прекрасные или безобразные, комические или трагические и т.д.

Эстетизация возрождающегося порядка в российском обществе обращена не на первичные структуры гражданско-коллективного сосуществования, но, в первую очередь, а порой исключительно - на саму власть, ее "тело".

Драматургия торжественного захоронения останков императорской семьи, византийская пышность президентской инаугурации, парадность губернаторских резиденций и т.п. призваны самим контрастом с убогими многоэтажками и скудным бытом сакрализовать власть и ее обладателей, вызвать наслаждение "чувством растущей власти" (Ницше), дистанцировать "тайну" власти от доступа чужеродных элементов. Театральный компонент власти (иной раз он выглядит опереточным) - традиционные символы державности, казаки, включенная в официоз православная обрядность и прочее в том же духе - психоаналитически выглядит как выражение комплекса неполноценности нынешних чиновников, политиков, банкиров, лидеров шоу-бизнеса, создающих "высший свет".

Формальная атрибутика власти призвана изгнать унизительную оскомину предвыборной агитации и обещаний избирателям (на жаргоне политтехнологов - "ботве") и укрепить чувство сопричастности к общему, "родовому" дворянству номенклатуры. Стремление к избранности раскрывает одну из существенных черт повседневности "элитных" групп - сниженную способность к саморефлексии, потерю чувства реальности. (Что фантасмагоричней - холеные и хорошо одетые партийные функционеры, с официально-воодушевленным видом поющие "весь мир голодных и рабов", или они же, бывшие атеисты, истово крестящиеся и управляющие под флагом, воспринимаемым их отцами и дедами как символ предательства?)

Между тем, особую значимость индивидуально-личностное измерение власти приобретает в кризисные, переходные эпохи. Интеллектуальная и нравственная недостаточность Ельцина как Президента отбросила страну в "третий мир"; быстрое одряхление и душевная черствость политического лидера прямо совпадают с нарастанием кризисных моментов в развитии российского социума. Невольным антиподом в памяти всплывает другой "калека", выведший страну из глубочайшей депрессии и заложивший основы ее будущего преуспевания - американцы справедливо видели в Ф. Рузвельте не только незаурядного политика, но и человека, способного сопереживать соотечественникам, личным примером давать образец служения государству.

Закономерность, отмечаемая как политологами, так и этнографами: со времен закрепления социального расслоения в неравенстве "верхов" и "низов" поведение, вкусы, стиль жизни последних устремлены к тиражированию субкультуры властвующих. Впрочем, здравый смысл не менее точно подсказывает - призывы к возрождению духовности, единству общества, защите Отечества, соблюдению законов обязательно "зависнут", если в пастырях обнаружат педерастов и уголовников, если сам правящий класс раздираем интригами и ожесточенной борьбой, если дети военачальников делают головокружительную карьеру, не подвергая себя лишениям и угрозе гибели, если судьи отпускают убийц и наркоторговцев под залог...

Чем сильнее и очевиднее становятся катастрофические последствия "курса реформ", тем в большей мере правящие круги будут приближаться к своеобразной "точке возврата". До нее еще остается тающий, как весенний снег, временной ресурс изменения ситуации, не исключающий такого идеологического обрамления, как обрыв связей с прежним режимом, публичное дистанцирование от его ошибочных действий и негативных сторон, показательные судебные расправы над наиболее одиозными фигурами. После определенного рубежа, при сохранении нынешнего личностного состава и сложившихся кланов, историческое бездействие будет всерьез угрожать не только привилегированному положению, но и самому физическому существованию обладателей власти. В этом контексте можно предвидеть продолжение действий на подавление не мнимой, а действительной оппозиции.

Трудно удивляться в этой связи все более отчетливым изменениям в дискурсе власти, вытесняющем на периферию сюжеты гражданского общества, местного самоуправления, федеративного устройства и центрирующем внимание на укреплении властной вертикали, восстановлении конституционного порядка и законности. Тем более, что подобного рода демонстрации жестокости, обещания навести порядок, бороться с коррупцией и преступностью, идущие от "первого лица", обречены на успех (до поры до времени, разумеется) в массовой психологии, архетипически ориентированной на образы "царя-батюшки" и "добра-молодца". В результате, стихийно складывается своего рода практическая идеология, прикрывающая презентациями, заседаниями, закладыванием камней и разрезанием ленточек бездействие и самолюбование власти.

Сегодня, не избегая соблазна приручить или подавить СМИ - порой с еще большей жестокостью и наглостью, чем прежде, власть молчит. Или же, соскальзывая к привычным командно-административным методам управления, не находя рационального обоснования своей политики в моделях правового государства, бюрократические кланы инициируют обсуждение вопроса о русской исключительности в многообразных ее аспектах - морально-этическом (русская душа), религиозном (православная вера), геополитическом (державность и "евразийство"). Другие способы сакрализации государственности не просматриваются, т.к. апелляции к иному политическому очагу и иным мыслительным традициям перекрыты переделом власти и собственности.

Фиксируя отчетливое стремление "верхов" найти искомую, объединительную идею, как и стихийные изменения настроений "низов", творящих свои политико-идеологические фантазии, нельзя не видеть негативных тенденций в развитии "коллективного бессознательного" и попытках их использования в целях снижения социального протеста против существующего политического режима. Так, обострение социальных противоречий, непомерные издержки "капиталистического реформирования", распад или рыхлость государственных структур вызывают тоску по универсалистским идеалам надличностного свойства, провоцируют возобновление в коллективной психике образа "врага" с необходимостью дегуманизированного.

Отсюда рост антизападных и антиамериканских настроений в последнее время, а теперь, после террористического захвата заложников в Москве - взрыв ненависти к чеченцам и вообще "лицам кавказской национальности", выразившийся в действиях силового свойства, как спонтанных, так и федерально санкционированных. Уже и публицисты определенного толка развивают комплекс "избранной общей травмы" в теоретически рафинированной форме, провозглашая Россию в авангарде борьбы цивилизованного христианства против исламского варварства.

В развитии к своему пределу подобная ксенофобия требует действий по достижению комплекса "избранной общей славы", т.е. триумфа над поверженным противником. Но победа в российской истории практически всегда укрепляла державность, единомыслие, покорность, принося в жертву права гражданина и демократические свободы. Создается почва, обильно удобряемая общим эмоциональным состоянием людей, справедливо возмущенных бесконечностью пытки взрывами жилых домов, гибелью заложников, работорговлей, для манипуляции символами веры.

Последняя способна давать быстрый эффект одобрения решительных и жестких мер и отдаленную трагическую расплату за примитивизм решений, не затрагивающих действительные проблемы больного общества и государства.

В пристрастии к соборному идеалу (он может выступать в виде "коллективизма", "державности" и т.п.) нет ничего сверхъестественного ни со стороны "верхов", ни со стороны "низов"; для управляющих его отчетливый социоцентризм служит средством ограничения борьбы за индивидуальные права и свободы, возврата к более легким - авторитарно-репрессивным - методам властвования. Для массы это зачастую неосознаваемый протест против конкурентности нового образа жизни, против чудовищной степени социального неравенства, совсем не связанного с реализацией трудовой аскезы, против государственной неспособности поддерживать нормативный порядок цивилизованными организационно-практическими мерами.

Такой симбиоз, встречное движение с общим содержанием "анти" восстанавливают отживший вариант русской идеи (русская исключительность), психологию осажденной крепости, культ силы и жестокости. (Фильмы, подобные "Войне", "Брату" и "Брату-2", в данном случае более чем показательны - по сути это возврат к кинематографу времен Великой Отечественной войны.) Между тем, справедливо отмечено, что мифы, даже такие мощные, как общенациональный социально-политический миф о русской идее, неизбежно должны меняться в связи с крутыми переменами в жизни человечества, страны и народа.

Вот почему необходимо согласиться с перспективной для нашего будущего идеей, позволяющей оценивать изменения в идеосфере общества: в конечном счете дело не в том, как много людей, верящих в ту или иную идеологию, и насколько искренне они это делают, а в том, что она вытесняет за пределы осознаваемого смысла, что она не дает сказать4.

В действительности же скорее происходит сакрализация властной личности и, тем самым, оправдание властной вседозволенности и неограниченности способов удовлетворения потребностей по стандартам престижа и роскоши. Критика же подобного гедонизма именуется проявлением "коммунистической уравниловки" и "люмпенской зависти". Подобная сакрализация в перспективе провоцирует принуждение и препятствует развитию коммуникативного кода, совпадающего с ожиданиями общества, превращающего идеологию в мобилизующую силу для самого говорящего.

Игнорирование иной повседневности (за пределами столиц и центров субъектов федерации, крупных промышленных городов, отдельных привилегированных экономических и поселенческих пространств) снова ведет к выпадению из истории. Вражда к прошлому, персонифицированному в "люмпенах", "нищих" и "бездельниках", жестокое обращение с реальностью, выраженное в стремлении "разрисовать" ее по мерке "нового" идеала, свидетельствуют о бесчувствии власти к дыханию повседневности, углублению социокультурного раскола, об очередном опасном социально-историческом экспериментировании с "человеческим фактором".

Власть, не умея и не желая вести диалог с кем-либо, не обладающим силой, нащупывает путь создания нового стратегического языка, Большого Текста, который однажды, в связи с чрезвычайным событием (а его можно и организовать!), своим содержанием мог бы парализовать любое сопротивление, сделав его кощунственным, предательским. Круг ценностей, на сакрализацию которых уповают как на спасательный круг, достаточно известен и аналитически раскрыт вдоль и поперек, но вряд ли в него войдут "естественные и неотъемлемые права", разделение властей, священность и неприкосновенность частной собственности.

Политика, основанная исключительно на отвлеченных и универсальных идеологемах, обеспечивающих патриархально-авторитарную иерархию, а не на учете реальной расстановки и соотношения общественно-политических сил, не на переплетении и противоречиях интересов основных групп населения, не на объективных задачах трансформации социальных институтов, неизбежно будет провоцировать применение насильственных методов реализации власти. Несоответствие притязаний способностям, гордыня, лень, нежелание подчиняться правилам и выстраивать отношения с другими и т.п. часто приводят человека к жизненному краху. Трагедия может захватить и небесталанную личность. Однако куда как опаснее по своим долговременным и катастрофическим последствиям для миллионов людей потеря чувства социально-исторической реальности обществом и государством в целом.

1 См.: Хабибулин А. Г., Рахимов Р. А. Государственная идеология: к вопросу правомерности категории // Государство и право. 1999. № 3. С. 14.

2 Пугачев В. П. Микрополитика и постсоветская государственность // Общественные науки и современность. 2002. № 4. С. 40-41.

3 Подробнее см.: Пастухов В.Б. Конец русской идеологии: новый курс или новый путь? // Полис. 2001. № 1. С. 61.

4 Подробнее см.: Баталов Э.Я. Русская Идея и Американская Мечта // США. Канада. Экономика - политика - культура. 2000. № 12.



 Игорь Смирнов
 

На протяжении двух лет на страницах журнала "ЧиновникЪ" публикуются карикатуры и рисунки известного московского художника Игоря Смирнова. Осенью этого года наше сотрудничество проявилось в организации персональной выставки графических работ Игоря Смирнова в стенах Уральской академии государственной службы. И название у выставки соответствующе: "Чиновник - всему голова". Это семьдесят рисунков, часть из которых наши читатели видели на страницах журнала. Представлены они и в данном номере "Чиновника". Выставку, вызвавшую большой интерес зрителей, открыл сам автор, впервые побывавший в Екатеринбурге.

Игорь Смирнов начал печататься в прессе как карикатурист в 1971 году, в газетах "Правда", "Комсомольская правда", "Красная звезда", журнале "Крокодил" и других изданиях. За три десятилетия он стал настоящим мастером этого трудного жанра, сегодня карикатуры и рисунки Игоря Смирнова постоянно публикуются в центральной прессе России и за рубежом. Работы художника хорошо знают и любят не только у нас, но и в других странах. Игорь Смирнов - участник более 250 выставок карикатур и юмористических рисунков в разных старнах, включая Канаду, США, Мексику, Кубу, Бразилию, Уругвай, Голландию, Англию, Бельгию, Германию, Францию, Турцию, Польшу, Румынию, Венгрию, Чехию, Словакию, Италию, Испанию, Филиппины, Японию, Австралию. В творческой копилке художника более пятидесяти международных премий конкурсов карикатуры и фестивалей сатиры и юмора.

Сейчас Игорь Смирнов организовал отдел карикатуры при Государственном музее современной истории России (Москва), где уже состоялись три ежегодные первоапрельские выставки карикатуры. В 2002 г. И. Смирнов избран членом-корреспондентом Российской Академии художеств. Игорь Смирнов - член российского Союза художников, член Союза журналистов России. Он удостоен звания академика Французской академии юмора, является академиком Международной академии культуры.

  • Общество и власть


Яндекс.Метрика