Свобода, которую мы выбираем…

Председатель Фонда защиты гласности, но по профессии не журналист, хотя полтора года проработал журналистом. По первому образованию - востоковед, по специальности "индонезийский язык и литература", по второму - кинорежиссер. Снимал около 20 лет, в свет вышел 21 фильм.
Сын известного поэта и писателя Константина Симонова. У Евгения Евтушенко есть известное стихотворение "Смеялись люди за стеной", посвященное Е.С. Ласкиной. Мать Алексея Симонова - Евгения Ласкина - была завотделом поэзии журнала "Москва".
Вместе с Алексеем в Фонде защиты гласности уже одиннадцать лет работает пресс-секретарь Маша Симонова - дочь писателя Константина Симонова и актрисы Валентины Серовой.
Всего в Фонде защиты гласности под началом Алексея Симонова 16 человек, в четырех комнатах в огромном здании АПН на Садовом кольце. В 1992г. Фонд защиты гласности получил первый американский грант - от Рокфеллеровского фонда. На эти деньги была организована первая в практике России школа юристов СМИ.
В 1994 г. Фонд зашиты гласности организовал радиопрограмму "Пять плюс один" - обмен новостями между шестью городами России. Под эту программу Фонд защиты гласности получил американские гранты - фонда Джорджа Сороса, Форда и других. Американские фонды оказывают поддержку и по сей день, выделяя ежегодно от 500 до 600 тыс. долларов. Российские бизнесмены не дают денег Фонду защиты гласности: благотворительность такого рода - вещь для них чрезвычайно новая, они не привыкли к тому, что журналистику и журналистов надо защищать.
Первую программу с российским фондом Фонд защиты гласности сделал лишь в прошлом году - это был совместный проект с "Фондом гражданских свобод" Бориса Березовского. Деньги на оплату адвокатов осужденного журналиста Григория Пасько и оказание помощи его семье: жене и четверым детям - сегодня выделяет вместе с Фондом защиты гласности и Всемирный комитет защиты прессы.

 
 

- Алексей Кириллович, как родился Фонд защиты гласности? "Дедушкой российской гласности" считают Михаила Горбачева, есть Всемирный комитет защиты свободы прессы…

- Фонд защиты гласности образовался в 1991 г., и учредителем его были кинематографисты - Союз кинематографистов, а вовсе не журналисты. Тогда 52 киношника, и я в том числе, объявили бойкот Гостелерадио. Был такой популистский, совершенно отчаянный ход. Когда началось освещение через невзоровские фильмы событий в Вильнюсе и в Риге, нас перекорчило от отвращения и мы заявили: "Запрещаем показывать наши фильмы на телевидении и отказываемся показывать наши морды на телевидении". Семнадцатимиллионный "АиФ" это напечатал. И, в частности, в этом объявлении о бойкоте был призыв журналистам Центрального телевидения присоединиться к нам. На следующий день мы собрались. Посмотрели друг на друга. Ребята мы оказались совестливые: "Не показывать картины - это ничего не стоит. Принять участие в таком бойкоте - это потерять работу". И мы образовали Фонд защиты гласности, который должен был поддерживать тех журналистов, которые присоединятся к бойкоту. Вот с этого началось. Был февраль 1991 г. Фонд зарегистрировался в мае, а днем своего рождения мы считаем июнь. 6 июня была первая пресс-конференция. 6 июня - это день рождения Пушкина и день создания первого цензурного комитета в России. И день рождения Фонда защиты гласности. Замечательное сочетание дат!

К тому времени неплохо было бы уже что-то понимать, но романтизм был еще очень силен. Надо еще сказать, что к этому времени ни один журналист центрального телевидения к бойкоту этому не присоединился. Ну, не услышали. Раньше надо было думать. А сразу по учреждении Фонда гласности были собраны какие-то деньги. Тогда еще деньги были и у газет, и у журналов, и у творческих Союзов, поэтому по тем временам деньги были собраны большие - свыше трехсот тысяч. И первое, что мы сделали, мы поехали помогать семьям тех ребят-журналистов, которые погибли в Риге: Андриса Слапиньша и Гвидо Згвайзне, убитых во время событий февраля 1991 г. Потом погиб Иван Фомин, редактор газеты. И началось. В августе, естественно, мы уже оказались рядом с баррикадами. Что же нам оставалось? Тогда же, в августе, мы впервые "показали зубы". Показали отнюдь не ГКЧП. Тогда ГКЧП только ленивый не показал зубы. Мы были единственной организацией, которая выступила с протестом против закрытия коммунистических газет. Это не из моих симпатий к коммунистической идеологии. Я просто глубоко убежден, что любое безнаказанное нарушение закона влечет за собой ухудшение ситуации и повторение этого в любом направлении, в том числе и не предусмотренном теми, кто нарушает его сегодня. И мы были тоже единственной организацией, которая выступила против закрытия газет, поддержавших Верховный Совет в октябре 1993-го. Значит, вот тогда мы начали обретать смысл. Поняли, что мы призваны формировать и укреплять правовое поле для деятельности средств массовой информации.

Так, в 1992 г. возникла первая школа юристов СМИ, появились первые семинары, первые книги. За двенадцать лет проведено более тысячи семинаров, издано более 120 книг. Все они так или иначе посвящены проблемам журналистики и проблемам юридической защиты. Начиная от учебников по журналистскому расследованию, заканчивая теоретическими книгами, например - "Честь, достоинство, клевета и оскорбление в текстах, право и средства массовой информации". Сегодня это настольная книга для человека, занимающегося этой темой в суде. Мы стали выращивать вокруг себя целую среду. Практически Фонд учредил десятки разных организаций. Самая последняя из успешных - это Гильдия лингвистов-экспертов по документальным информационным спорам, в Екатеринбурге есть ее отделение. Это - замечательная служба. Наконец-то тексты, которые вызывают противоречия, могут быть отданы на квалифицированную экспертизу.

Помните, когда незадолго до перестройки у нас судили за порнографию? Кто у нас были эксперты по порнографии? Сами судьи. Вот у нас примерно на этом уровне решаются вопросы защиты чести и достоинства. Поэтому наличие возможности как у потерпевших, так и у обвиняемых обратиться к реальным экспертам - это очень серьезное подспорье для справедливого суда. Конечно, если он хочет быть справедливым.

Мы занимались прямыми правозащитными акциями. Вытащили из тюрьмы больше десяти человек, разными способами, включая известные, шумные дела, как дело Пасько. И нешумные, как, скажем, дело Сабира, вытащенного нами в 1993 г. из тюрьмы в Душанбе. Тогда у нас еще были связи, которые позволяли влиять на эту ситуацию не только внутри своей страны, но и в соседних. Первым нашим "спасенным" был фотожурналист АПН Вардан Оганесян. Его взяли во время карабахских событий в Гяндже, он оказался в азербайджанской тюрьме. Вила Мирзоянова мы вытащили из Лефортово. Нам помогло, что за день до ареста провели пресс-конференцию с его участием. Просидел он в тюрьме месяц. Потом уехал в Америку.

Еще мы ведем мониторинг. У нас около сорока корреспондентов, которые с нами работают по всей России. Мы ведем мониторинг конфликтов. Мы уже здраво и трезво относимся к этим конфликтам. Это раньше мы считали любой конфликт нарушением прав прессы или преступлением против прессы. Сегодня мы отлично понимаем, что одним из главных врагов прессы является она сама. На базе этого мониторинга мы издаем еженедельный дайджест. Здесь есть люди, которые его получают. Сейчас делаем аналитический ежеквартальник, который систематизирует и обобщает информацию. Мы все время пытаемся дать людям возможность самим понять, что с ними происходит. Очень часто мы ведем просто нормальные юридические консультации, сопровождаем дела, пишем для неграмотных или полуграмотных журналистов бумаги. Знаете: "за неграмотного бухгалтера уборщица Петрова"? Вот так мы и делаем: "за неграмотного журналиста юрист Быков". В этом смысле, слава Богу, успехов достаточно много, хотя они все равно отдельны, как спирохеты в поле зрения. К сожалению, массовой победы мы не одержали. Более того, из организации, которая имела очень широкий авторитет и широкую базу, мы превратились в организацию, которая имеет высокий авторитет и узкую базу. Высокий авторитет это что-то вроде флагштока. У нас высокий стул. На нем знамя, на котором написано: "Дай Бог, чтобы у нас была свобода слова", а вокруг более или менее пустыня.


- Свобода СМИ - условие и гарантия открытости общества?

- Свобода СМИ - это, безусловно, и условие, и гарантия возможности для общества знать о себе все, что необходимо каждому гражданину для свершения свободного выбора и возможности поступать сообразно выбору.

- А соответствуют ли условия, в которых существуют СМИ, тому необходимому минимуму, вне которого СМИ ничего гарантировать не могут и открытость общества превращается в миф?

- По этому принципу можно заменить слова "свобода СМИ" на "соблюдение Конституции Российской Федерации". Согласитесь, что как гарант конституция должна быть куда более надежной, нежели СМИ, свободу которых гарантирует конституция. И еще одно обстоятельство, касающееся средств массовой информации. Вспомним метафору Маяковского: без газет, радио и телевидения "улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать". В отсутствие современных свободных СМИ эта улица - мы с вами. Теоретически свобода слова - это понятие, дающее права и, одновременно, возлагающие ответственность на тех, кто ею пользуется. Свобода - любая - зиждется на справедливых и разумных законах и, несомненно, законопослушании. Российские попытки смешать свободу и волю всегда приводили к бунту и к крови. Между тем, истинная свобода, укрепленная в традициях и навыках, это один из самых сильных инструментов взаимной безопасности человечества. Но такая свобода не относится к числу благ, данных природой, это не нефть, не лес, не уголь. Это даже не спектр радиочастот, это - нечто обретенное или обретаемое людьми в процессе работы над собой, над устройством своей семьи, своей страны, своей профессии. И потому истинная свобода приходит только в результате разумного самоограничения. Из трех постулатов великой французской революции: "Свобода, Равенство, Братство" - только братство способно возникнуть спонтанно, как результат родства или симпатии. Равенство, как показал опыт многих народов, есть недостижимая химера. А свобода - дитя разума, о чем нам свойственно забывать в стране Ивана Грозного, Емельяна Пугачева и Владимира Ленина.


- Значит ли это, что свобода слова - чисто российская проблема?

- Проблема свободы слова - всемирна… Потому что свобода слова - везде условная линия, она все время движется. Это, как граница, которая то приближается, то удаляется. И еще это историческая проблема, потому что одним демократиям по 200 лет, другим по 10, у них разный опыт. Поэтому то, что является для одной демократии фатальным для свободы слова, для другой - просто временное отступление. Это очень по-разному. Я не думаю, что то, что происходит у нас, - фатально. Иначе я бы не занимался тем, чем занимаюсь.

- Верно ли, что природа власти и природа прессы - конфликтны по определению?

- Если представить себе общество в виде корабля, то власть - рулевое управление, обеспечивающее маневренность среди разгула стихии, а пресса - часть киля, обеспечивающая кораблю устойчивость при любых маневрах. При этом власть всегда обязана помнить, что она - сменная команда на капитанском мостике. А пресса должна не забывать, что она - постоянна, что ее постоянная обязанность - обеспечивать устойчивость и не дать кораблю перевернуться, к каким бы экзотическим маневрам ни прибегали рулевые. К сожалению, особенно в России, власть всегда норовит преодолеть временность своей природы и укорениться в перечне фундаментальных ценностей. Точно так же как пресса стремится освободиться от обязанностей обслуживать базовые ценности. Ей всегда хочется залезть в рубку и немножко порулить кораблем самой. Опыт демократических процедур, приводящий в порядок этот вихрь от мысли до курка и пожаров, у нас не накапливается.

- А если накапливается, то очень трудно и мучительно?

- Нам свойственна обширность мышления при несформулированности общественных интересов, нам свойственна вера в сильную руку, нам свойственно предпочитать ритуалы процедурам и победой считать водружение знамени, а не изменение системы. Все это не только противостоит освоению нового опыта, но и усиленно размывает уже вроде бы накопленный. Поэтому когда возникают очередной потоп или засуха, полезно понимать, какие из причин очередного катаклизма обусловлены естественным ходом развития, а какие - искусственным, то есть - рукотворным. Поскольку в чистом виде и те и другие действуют редко, объясню, что я понимаю под естественным ходом развития, поскольку с рукотворными факторами нужно конкретно разбираться в каждом отдельном случае.

Начну с цитаты. "В странах со свободной прессой народ благоденствует и без радикальных реформ. А в странах, где речь не свободна, радикальные реформы часто не приводят к благоденствию". Написал полузабытый ныне российский литератор и правовед Берви-Флеровский в 1869 г. Россия - страна многочисленных революционных преобразований, но благоденствие ее народов, увы, и по сей день вещь не достигнутая и, боюсь, недостижимая. Если принять это как формулу, то вывод напрашивается сам собой: речь, слово, пресса никогда не были в России по-настоящему свободны. Ни в послереформенную пору, когда главным мерилом свободы прессы было положение газет и журналов, ни во времена Второй мировой войны, когда среди средств массовой информации первенствовало радио, ни в наши годы, когда, далеко оторвавшись от остальных, лидирует телевидение.


- А Интернет?

- Это пока средство массовой информации элитарного свойства, и пока Интернет - свидетельство повысившегося благосостояния части народонаселения Он скорее следствие, чем причина этого благосостояния. И расцвет его - впереди. Власть и СМИ как социальные инструменты развивающегося общества существуют в постоянном взаимном сближении и взаимном отталкивании. При этом власть, какой бы вечной и нерушимой она себе ни казалась, всегда временна, а массовая информация, какими бы хрупкими, эфемерными и даже случайными ни были ее отдельные средства, бессменна. Из этой "временности власти" и "постоянства СМИ" происходит их главное родовое противоречие, которое описано Александром Сергеевичем Пушкиным в бессмертной сказке о спящей царевне и семи богатырях. Свет-зеркальце там выступает в роли прессы, а царица, которой хочется слышать, что она "на свете всех милее, всех румяней и белее", в роли власти.

- И противоречие это неизбежно?

- Как неизбежны во времени морщины, мешки под глазами или двойной подбородок у самой писаной красавицы. Власть хочет выглядеть. А пресса обязана видеть и отражать. За счет демократических законов и традиций это противоречие может быть сведено к минимуму, но не может быть устранено, как не может быть устранено желание человека смотреть на свое отражение.

- Какие факторы на это влияют?

- Первый фактор - фактор структурного многообразия. Чем более демократична власть, тем менее она унифицирована. Во-первых, существуют три ветви ее и противоречия между ними облегчают участь зеркал. Во-вторых, есть власть федеральная и власти региональные, и вечные их игры в суверенитет, в сферу ответственности и полномочий. В-третьих, даже в сфере региональной власти есть актуальные, по крайней мере сегодня в России, противоречия между областной властью и властями областного, столичного города, эгоизм и своеволие местного самоуправления, и желание властей любого уровня подчинить это самоуправление себе.

- Чего только нет…

- Столь же неоднородно и противоречиво сообщество зеркал. И это тоже вполне объективные обстоятельства. Пресса сама по себе не едина, и роль свою, предназначение свое отдельные ее части видят и выполняют каждый по-своему, на особицу. Скажем, часть зеркал имеет государственное финансирование и специфическую ориентацию - они отражают кормящую их часть действительности избирательно и преимущественно в розовых тонах. Другие сознательно расположены так, чтобы отражать процессы, что называется, ниже пояса, отличаясь только мерой откровенности, изощренности или беспардонности. Есть иные зеркала, специализированные, рефлексирующие отдельные функции общественного тела: экономические, криминальные, спортивные, культурные и так далее. Наконец, есть СМИ, которые призваны и сами вызвались отражать реальную жизнь комплексно. Это как бы зеркальные стены, в которые смотрится мир. Но отдельные участки любой из стен оказываются разного качества и установлены под разными углами к отражаемой действительности. И поэтому отражают еще и внутренние противоречия цеха самих зеркальных мастеров или мастеров зеркального дела, состоящего из владельцев этих средств массовой информации, менеджеров-редакторов и собственно журналистов этих СМИ. Даже поверхностные перечисления сил и интересов, воздействующих на отношения власти и СМИ, наглядно свидетельствуют, что универсальную, на все случаи жизни, формулу этих отношений вывести затруднительно.

- Тем более, что есть и другие, не менее существенные факторы?

- Есть - и они всякий раз на эту формулу так или иначе влияют. Второй фактор - фактор экономический. Это фактор, с одной стороны, объективный, как объективна закономерность экономических подъемов и спадов. Однако линейные отношения прямой зависимости положения прессы от этих экономических законов в российской действительности не просматриваются. Высшего пика своей популярности пресса достигла в 1990-1991 гг., когда экономическую ситуацию в стране иначе как катастрофической никто не называл. Рождение большинства успешных, в дальнейшем коммерческих, СМИ происходило именно тогда, когда власть была по самое горло погружена в проблемы выживания и экономический лозунг времени был: "Спасайся, кто как может!" Рост экономики, приводящий к быстрому развитию рекламного рынка, чье благополучие считается основой стабильного развития СМИ, приводит в России скорей к образованию медиа-империй и к обнищанию основной массы средств массовой информации, чем к общему подъему благосостояния отрасли. И, помимо всего прочего, по крайней мере пока, экономическая успешность СМИ не способствует лучшему исполнению ими своей общественной функции. Зеркала, управляемые экономически, мало превосходят по качеству зеркала, управляемые политически.

- И в тех, и в других отражательная способность снижается?

- Пресса становится похожей на береговое орудие, способное стрелять в четко ограниченном секторе, причем значительная часть военных объектов заведомо выпадают из зоны поражения. И чем строже контролируется развитие экономики, тем очевиднее этот парадокс.


- Еще одна экономическая загадка?

- Объективно самым дорогим средством массовой информации является телевидение. Оно же на сегодняшний день самый распространенный и популярный, значительно опережающий радио и прессу, источник информации для бедного в массе своей населения.

- Парадокс?

- Парадокс. Еще один фактор - это фактор третьих сил. В принципе, для власти любого уровня удобнее всего иметь дело с каждым СМИ в отдельности. Средствам массовой информации, в принципе, предпочтительнее иметь для таких отношений некий буфер: корпоративное объединение, уполномоченное вести переговоры, заключать коллективные соглашения, защищать общие интересы. Такие союзы, гильдии или ассоциации могли бы в идеале корректировать эти непростые отношения, если бы, во-первых, работники СМИ не были бы так заняты борьбой за выживание, состязанием амбиций и внутривидовой конкуренцией; если бы, во-вторых, существовало изначальное равенство или равноправие между СМИ государственными и частными; если бы, в-третьих, доставшиеся в наследство от СССР Союзы вовремя перестроились или структурировались в соответствии с возникшими внутри самих СМИ конфликтами, корпоративными предпочтениями между владельцами, менеджерами и наемными работниками.

Когда Союз журналистов России стал наконец трансформироваться в деятельную, обретающую влияние структуру, власть поспешила создать альтернативную ему третью силу. Сама. Сначала, объединив часть менеджеров в медиа-союз, а потом самых влиятельных совладельцев и владельцев СМИ - в индустриальный комитет, объявив, что отныне только они в глазах власти могут представлять интересы журналистской братии. Еще одной третьей силой могли бы стать общественные, государственные и внутрикорпоративные органы саморегулирования, договоренности, кодексы, которые бы обеспечивали этический консенсус между средствами массовой информации, властью и публикой, снижали бы остроту возникающих конфликтов, осуществляли третейские функции. Давали бы авторитетную правовую оценку происходящему, способствуя установлению благоприятного для средств массовой информации климата.

- Такие попытки были?

- Были. Но либо сообщество их отторгало, не выполняя Кодекс российского журналиста 1994 г. или Хартию вещателей 1999-го. Либо их отвергала власть. Как это случилось с судебной палатой по информационным спорам, которую расформировали в 2000 г.

Сейчас, когда праздник непослушания для прессы практически закончился, вопросы эти вновь обрели актуальность. Но время изменилось и относится прохладно даже к сегодняшним новым идеям в лице таких инноваций, как Большое жюри Союза журналистов или Информационная палата федеральных округов. Стать авторитетными без благословения верховной власти практически невозможно. Даже сами журналисты не готовы принять их юрисдикцию без официального утверждения, благоволения к ним власть предержащих. Наконец, третьим фактором, третьей силой суждено было стать родившейся в середине интересующего нас последнего десятилетия системе пиар. Что на английском звучит как паблик рилейшнз.

- То есть связи с общественностью?

- А по российским реалиям я бы этот пиар расшифровал, как ПР - политическая реклама, каковой она, в основном, и является. Один из продуктов этой системы - возникшие повсеместно пресс-службы, которые в мировой практике признаны быть компасом в отношениях между властными или коммерческими структурами и информационными организациями, а в российских реалиях превратились в фильтры, ограничивающие и дозирующие доступ журналистов к информации. Вторым продуктом стали пиар-агентства и пиар-ру, которые как растения-паразиты обвили еще не развившийся, но уже подгнивающий ствол наших демократических выборов, вместе с которым они и появились на свет. Всеобщие равные выборы - главный инструмент народовластия в условиях общества, которое демократию пока еще ощущает как непосильную ношу или как шубу с чужого плеча, - обернулись извращением отношений, когда власть пытается превратить СМИ в органы пропаганды. А СМИ относятся к власти как к черной кассе, откуда, в зависимости от степени влиятельности или наглости, они извлекают средства для выживания или обогащения. И пиар-паразиты цветут и процветают на этом стволе в процессе совместного загнивания прессы и власти, помогая тем и другим в их неправедных устремлениях и побуждая к ним.


- А есть факторы временные и случайные?

- Главным временным фактором, определяющим климат отношений СМИ и власти на любом административном участке общероссийского пространства, является личность администратора: главы района, города, губернатора, президента и так далее. Установлена, например, статистика, что число конфликтов между властью и прессой в отдельно взятом регионе зависит не от политических воззрений его главы, а от его личных качеств. Большего или меньшего соответствия должности, степени естественности или искусственности его победы на предыдущих выборах, и только потом от политической веры или мягче - от политических взглядов. Можно себе представить, как ненадежны и бесперспективны попытки составить в России какое-то подобие карты свободы массовой информации, тем более что эти временности, случайности дублируются. И даже умножаются временностью и случайностью людей, которым наш гипотетический администратор отдает в распоряжение систему отношений власти и СМИ на подведомственной ему территории. Кто имел дело с министерствами печати различных регионов - региональными министерствами или управлениями печати, - тот знает об этом. Редко случайным, но очень часто временным фактором является личность владельца СМИ. С постоянством этого фактора власть научилась успешно бороться. И пример медиа-магнатов Б. и Г. - "другим наука". Любого могут объявить Б. или Г. и, соответственно, со временем освободить от бремени собственности.

- Ну, а примеры более низкого уровня?

- Им нет числа. Во все оглядываемое последнее десятилетие независимость суда оставалась фактором скорее случайным, чем постоянно действующим. И даже тогда, когда судьи обрели опору в несменяемости, несменяемость суда оказалась более слабым фактором, чем временность власти. Есть, конечно же, есть высоконравственные, высокопрофессиональные судьи, которые, невзирая на исконную нелюбовь судейской корпорации к шелкоперам-журналистам, преодолевая противоречия между тяготением суда к закрытости и средствами массовой информации как инструментами гласности, выносят разумные и взвешенные решения. Но в основной массе вершителей правосудия действует фактор, превосходно описанный в известном стихотворении Евгения Евтушенко: "ученый - сверстник Галилея, был Галилея не глупее. Он знал, что вертится земля, но у него была семья". Несовершенство и недостаточность законодательной базы в сфере информационных отношений лишают нас возможности считать постоянным фактором и деятельность прокуратуры. Прокурорская властная пирамида, в отличие от пирамид египетских, состоит из легко заменяемых блоков. И наш опыт заключается в том, что стоит кому-то из великолепных прокуроров излишне буквально начать трактовать верховенство закона, как его заменяют, снимая "на повышение", где его превосходные качества менее заметны и труднее применимы. Что же говорить о рядовом прокуроре, для которого, в соответствии с неизжитой советской традицией, закон и власть вроде как синонимы, откуда и вопрос о законности действий власти, и вопрос о законности критики этой власти. "В нашем обществе нет надлежащего контроля, и общественное мнение не имеет довольно силы, чтобы подчинять нравственной дисциплине действия и привычки своих членов", - написал в своих заметках современник Пушкина - Петр Андреевич Вяземский.

Как давно и верно подмечено, действия любых институтов в России, опирающихся преимущественно на личные качества исполнителей, должны быть признаны временными, либо вовсе случайными. Совершенно иным, но тоже временным и случайным должен быть признан фактор воздействия на внутрироссийскую ситуацию западных радетелей свободы массовой информации в России. Из слабого, но постоянного воздействия до начала революционных событий перестройки, по мере снятия табу, упразднения стереотипов, роста открытости и свертывания запретных тем и сведений, новый западный взгляд на бывшую империю зла становился все более цивилизованным. То есть - вежливо отводимым, охотно уходящим в сторону, по мере необходимости сочувственно оправдывающим болячки и язвы процесса вхождения России в демократическое сообщество. Желание приписать своему влиянию успехи России на этом пути тоже побуждало Запад к избирательности взгляда, одновременно порождая в российской власти избирательность слуха к западной критике.

Впрочем, эйфория западной прессы уже уступила место настороженности, а все еще благостная реакция друга Джорджа или друга Тони объясняются скорее тем, что у них самих в последнее время в отношениях с собственной прессой, что называется, "рыло в пуху".

- А не наличием по-прежнему "розовых очков", смягчающих впечатление от происходящих в России процессов?

- Реакция Запада, ставшая более доступной и понятной нам, перестала быть однородной и потеряла свойства постоянного фактора. И есть еще один фактор, недавно восстановивший свое влияние. Этот фактор - страх. В информационном поле он является и источником, и синонимом самоцензуры, как ничто иное влияющим на качество и функции зеркал. В рассматриваемое десятилетие страх представлял собой малую величину, которой можно было пренебречь. Но возрождение его на рубеже веков свидетельствует о правильности ощущения, что праздник непослушания прессы подошел к концу. Надо признать, что отношения власти и прессы в России не имеют традиционной, узаконенной, применимой на практике формы. Это скорее жидкая поверхность, регулируемая не законами, а качеством правоприменителей, где случайные факторы действуют постоянно, а постоянные - парадоксально, что делает сам факт рождения и укоренения свободы средств массовой информации в России сродни обыкновенному чуду.

- Как же отражается на прессе этот фактор страха, который должен был бы побудить к жизни инстинкт самосохранения?

- Есть, как минимум, два способа реализовать этот инстинкт в случае угрозы насилия. Один - напрячься, мобилизовать внутренние резервы и найти выход из кажущегося безвыходным положения. Второй - расслабиться перед угрозой применения насилия и попытаться получить удовольствие уже от насилия, а не от угрозы. В положении выбора между первым и вторым вариантом всегда находится пресса, потому что угроза насилия, давления, наложения ограничений - это и есть нормальная среда обитания прессы. Бог с ними, с англичанами, французами, с их многовековым опытом демократии и свободы в прессе. Бог с ними, с американцами, с их первой поправкой, если не гарантирующей прессу от угрозы насилия, то уж от властного применения насилия точно защищающей. Оглянемся на наше ни на кого не похожее Отечество.


Вопрос выборов часть прессы решает для себя кардинально: отключает инстинкт самосохранения путем крупных денежных инъекций, особенно в предвыборную пору. В остальном картина напоминает штрафную площадку на футбольном поле в момент пробития штрафного удара. Команда прессы, защищаясь, выстроила стенку. Но что это? Часть обороняющихся стоит, как и положено, мужественно прикрывая самые удароопасные части тела. А другие опустились на колени в смиренной надежде, что удар пройдет поверх голов. Именно так выглядит сегодня наш способ мобилизации резервов, именно так мы расслабляемся перед угрозой насилия. Но если на футбольном поле, где господствуют веками выработанные консервативные правила игры, подобная мизансцена отдает фарсом или анекдотом, то в реалиях информационного соперничества она так примелькалась, что даже не кажется странной. Стоящих на коленях все больше. И чтобы забить гол в так охраняемые пресс-ворота, власти не надо быть ни Зиданом, ни Марадоной. Надо только, чтобы судья вовремя свистнул. А притом, что судьи зачастую выходят на поле в форме команды соперника, возникает законный российский вопрос: "Что делать?" Соперника мы не выбираем - его нам определила история. Менять правила? Менять судей или подниматься с колен, выравнивать ряды, но как?

ХХ век создал самый современный инструмент самовыражения - Интернет. Но ведь Интернет - это слово, сказанное в никуда. Слово, не обязательно услышанное.

- А свобода слова - это свобода слова услышанного?

- Да, конечно, иначе действует формула "громко, но про себя", выработанная и обкатанная в годы становления конституционного порядка, интифады. Неуютный для свободы слова век. И это, несмотря на протоколы о намерениях, которые регулярно подписывало человечество вместе и порознь: Устав ООН, Европейское сообщество, Латиноамериканский парламент, Декларация прав, Договор ПРО… Высокопарные мечтания, вежливые и ненадежные. Человечество так и не научилось называть вещи своими именами, а это - свидетельство несвободы. Но ведь там, где вещь названа - геноцид, преступление против человечности, неполнота свободы слова, - неуслышанность этого слова, вновь и вновь порождает глухих, отрицающих смысл этих слов. И циников, относящихся к ним, как к бессмысленным обрядам прошлого. Что уж говорить об Отечестве, где все сегодня прямо по Генриху Гейне, в переводе Льва Гинзбурга: "Свобода наскучила в данный момент. Республика четвероногих желает, чтобы один регент в ней правил вместо многих".

В стране желание порядка противостоит свободе слова, желание единства противоречит свободе слова. А мечта о будущем должна быть выражена для всех непременно одной формулой, вопреки всему богатству русского словаря. Так и хочется воскликнуть вслед за Станиславом Ежи Лецем: "Ну, заткнете вы всем рты, вопрос-то все равно остается открытым!" Бедные мои соотечественники, бедные мы, для которых лучшим временем жизни была Великая Отечественная. А островами свободы слова - лагерь и тюрьма. "И это все в меня запало, лишь потом во мне очнулось",- написал в своих знаменитых "сороковых, роковых" Давид Самойлов. И как же оно, оказывается, в нас глубоко запало, как крепко в нас проросло. Не успела новая власть заявить о своей твердой приверженности закону, не то чтобы "ножкой топать", а просто "бровью повести", как незабытые инстинкты так и рванули наружу. И вот уже мой друг историк послушно вычеркивает из рукописи книги страницы о ксенофобии некоторых поэтов серебряного века. Редактор сказал, что публицистика устарела. Редактор военной газеты, выполняя обещание не прикасаться к тексту моей статьи "Отец и армия", посвященной 85-летию Симонова, печатает ее под заголовком "Душа его погоны не сняла", от чего меня тошнит при чтении. Знаменитые певцы, включая оперных солистов, восторженным хором поют на правительственном приеме слова третьего по счету михалковского гимна Советского Союза, вложенного в нарядные папочки. Школьникам вручают буквари с портретами свежеизбранного президента и текстом, по сравнению с которым текст из нашего советского букваря "Когда был Ленин маленький, с курчавой головой" кажется образцом демократической педагогики. Главный редактор либеральной московской газеты с придыханием на моих глазах рассказывает в лекции в Германском университете о личной потрясенности работников прессы встречей с президентом Владимиром Путиным.

Встреча политтехнологов на тему "Журналистика и выборы" звучит как совещание "Содержательн цы публичных домов о пользе сохранения девственности".

52 районные газеты в Нижегородской губении без колебаний расстаются с независимостью и дружно переучреждаются под эгидой областной администрации. А затем, вот уже несколько месяцев, робкими просителями ходят вокруг начальства в ожидании обещанных за это благ и льгот. Возрождаясь в этих, мало существенных по отдельности, мелочах, дух несвободы того и гляди превратится в джинна единомыслия. И тогда все, что в нас так несвоевременно очнулось, вновь обретет привкус железа - того самого, из которого когда-то делали железные занавесы.

В 1993 г. мы провели конференцию "Пресс-секретарь: чиновник или журналист? Пресс-служба - компас или фильтр?" За прошедшие с тех пор десять лет ответы на эти наивные вопросы уже дал мониторинг конфликтов российских СМИ. Одно из самых часто нарушаемых прав прессы - право на доступ к информации. А главным нарушителем выступают те, кто, казалось бы, самим смыслом своего существования должны считать обеспечение этого доступа. Когда само существование пресс-службы было новинкой, а стереотипы осуществления деятельности не были отработаны до блеска, можно было совместно искать пресс-служебную тропинку между Сциллой общественного долга и Харибдой преданности ведомству, на которое работаешь. И удивляться, что при постоянной смене состава финского парламента, в его пресс-службах люди прекрасно трудятся по 20 и 25 лет подряд. За эти годы многие из пресс-служб превратились в центры общественных связей, расплодились при любом учреждении и организации, завели свои информационные империи. И выходят в эфир государственных каналов со своими ведомственными новостями и далекими от застенчивости самооценками. Что же до права на доступ к информации, то ведь у нас-то и закона такого нет. Лет пять назад его написали, маленький такой, страницы на полторы, где все было, как в песне: человек на все имеет право.


- И Госдума его в первом чтении с восторгом приняла?

- Естественно. Потом какие-то зануды из юристов, естественно, спохватились, что права эти в законе только продекларированы и принять его, конечно, можно, а вот применять… И добавили подробное описание санкций за нарушение этого права - так с тех пор он и застрял, бедный. И то сказать, зачем он такой - и депутатам, и народонаселению?

- Время от времени происходит продвижение журналистов в депутаты, на политический ринг вместо газетного. Как председатель Фонда защиты гласности, как вы это оцениваете?

- Очень плохо. Такой человек теряет право предъявлять претензии к другим, занимающимся тем же самым и параллельно запускающим руки в чужой карман. Потому что он тоже существует вместе с ними в системе двух координат. Он уже защищен не журналистским законом и не законом о СМИ, а законом о депутатской неприкосновенности - это совсем другой закон. Это выделяет его среди коллег. Дает ему преимущественное право и тем самым налагает на него обязанность перед ними извиниться. Кто-нибудь из журналистов, пошедших в депутаты, поклонился своим коллегам, сказал: "Извините, коллеги, у меня преимущественные возможности получать информацию и быть защищенным значительно лучше, чем вы?" Вы слышали что-нибудь подобное? Нет? И я не слышал.

Есть такой анекдот: старый еврей-портной утверждал, что, если бы его сделали царем, он был бы еще богаче царя: он бы еще немного шил. Представьте себе, что Рейган в бытность президентом США заодно снимался бы в вестернах. Или товарищ Сталин, возглавляя Политбюро, одновременно не оставил бы первую профессию - продолжал грабить банки.

- Смешно…

- А вот редактор отдела политики Н. газеты Н. из города Н. становится депутатом областной Думы и продолжает возглавлять отдел политики. Это что, не то же самое? В Фонде защиты гласности, который я имею честь возглавлять, одно из немногих табу звучит так: "Фонд не защищает журналистов-кандидатов и тем более - журналистов-депутатов". Ведь ни один из журналистов не ушел в политику, что было бы нормально. Иногда - хорошо, чаще - плохо. Но нормально. Ведь они все собирались остаться и оставались, в случае успеха, журналистами: обозревателями, замами, редакторами, ведущими, и ни малейшее чувство неловкости от несовместимости этих двух занятий не закрадывается в их душу. Они считают, что это - продолжение журналистики, просто возможностей больше: информация доступней, сами они - защищенней, в том числе - и от ответственности. И это во благо идет их газетам и телекомпаниям. И не чувствуют, что, смешивая "божий дар с яичницей", теряют моральное право писать о государственных чиновниках, сохраняющих или создающих свои коммерческие структуры, о банкирах, покупающих депутатскую неприкосновенность, и даже о бандитах, выигрывающих мэрские выборы. Мальчик, который выкрикивает из толпы, что "король - голый", может быть побит камнями, если обнаружится, что он нанят конкурирующей династией.

- В постулате "один день - депутат, один день - журналист" наглядно представлена и политическая, и психологическая несовместимость, Тем не менее, примеров более, чем достаточно…

- В 1992 г. нас "достал" некий малый, коммерсант, в свободное от торговли время открывший в Клину свою телекомпанию, которая была отчетливо оппозиционна. На фоне этой безумной оппозиционности он получил определенный политический резерв, избрался в городскую Думу. Что делал этот парень? Он приходил на заседания городской Думы с телекамерой. Когда ему говорили: "Куда вы идете?" Он отвечал: "Я - член городской Думы". То есть вот он я, вот он, чайник. Всякий раз, как он позволял себе эти бестактные и по-журналистски невозможные вещи, мы вынуждены были его защищать, потому что он - журналист. С другой стороны, как только ему что-нибудь начинало угрожать, он становился депутатом. За журналистику он ответственности не нес, потому что был депутатом. За депутатство он ответственности не нес, потому что был легкомысленным журналистом. Один день - депутат, один день - журналист. Но лучше этого не делать. Ужас заключается в том, что для того, чтобы быть услышанным, журналисту приходится забираться на политическую трибуну. Вот это огромная беда всей нашей системы. Это, во всяком случае, противоестественно.

Политическая позиция журналиста - это нормально, потому что он защищает и отражает интересы общества, а не одной партии, одной группы. Мы разбирали одно дело в Тюменской области, где редактор был несколько лет и редактором, и депутатом городской Думы. Он удваивал, умножал собственную силу, он "припечатывал" заместителя мэра с такой силой, свободно используя лексику, 152 статью Гражданского кодекса и 129 и 130 Уголовного кодекса РФ. До того, как он пошел в депутаты, у него была очень популярная газета. А как только он ее превратил в агитационный листок в собственных интересах, упал весь тираж. Он якобы во имя читателя пришел в политику, после этого читатель потерял газету, а он "потерял лицо".

Не могу им этого объяснить. Не слышат. Вот поэтому специально включил это в "школу публичной политики". Потому что мне это кажется чрезвычайно важным. Журналистика в стране стала политикой, поэтому экраны и газеты забиты властью при параде и в исподнем - во всех видах и ракурсах. Газеты и каналы позиционируют себя в политическом пространстве. Про независимость уже спрашивают, как когда-то про дружбу: "Против кого независим?" Даже у самых лучших, не потерявших достоинство, все равно есть запретные имена и темы. Все постепенно становятся похожи на всеми осужденного Доренко, который с присущим ему цинизмом когда-то изрек: "Я, как тяжелая пушка, у меня сектор обстрела - 300 градусов. А что происходит в остальных 60-ти, я не вижу и не хочу знать".

Исключений не бывает. Это все равно "автомат". Даже если в эту ситуацию попадает Юра Щекочихин. Я очень дружил с Юрой, очень его люблю. Но тем не менее, когда Юра пошел впервые в политику, я ему сказал: "Юраня, какое счастье - отныне я тебя не защищаю, я с тобой только дружу".


- Алексей Кириллович, вы мгновенно бросаетесь всех защищать, невзирая на расстояния и географию. А вы не собираетесь заниматься защитой журналистов в Екатеринбурге? У вас есть проект?

- У нас нет специального екатеринбургского проекта. Есть один региональный проект, мы попытались сделать его в относительно благополучном Новосибирске. Таком же относительно благополучном регионе, как и Екатеринбург, с нашей точки зрения, то есть конфликтном. Со всем многообразием СМИ, многообразием точек зрения на происходящее. Все-таки попытались провести какое-то осмысление ситуации и реорганизацию ее с целью улучшить климат внутри треугольника: СМИ - власть - пресса. Мы сейчас делаем комплект законов для Новосибирской области, которые могут эту ситуацию сдвинуть. Мы проводим там "круглые столы", ведем семинары. Мы очень рассчитываем на то, что нам удастся принять новосибирский закон о праве граждан на доступ к информации, что нам доведется сделать первое областное общественное телевидение. В Новосибирске сейчас в самой решающей фазе переговоры по этому поводу. Я очень надеюсь, что нам впервые в России удастся сформулировать, например, такое понятие как концепция информационной политики в области. У нас нет концепции государственной политики. У нас все в этом смысле абсолютно растеклось по древу. Сосредоточиться, сформулировать: чего мы хотим от этой информационной ситуации - это мы и пытаемся сделать. Если нам это удастся, я считаю, что мы хотя бы на два-три шага в этой области продвинемся вперед. Тогда этот опыт можно будет использовать где-то еще. Просто сил на это не хватает, у нас не такая большая организация.

Однако, когда на одну вашу журналистку пошли "наезды" и стали уже угрожать ее детям, я написал открытое письмо Росселю и разослал его во все средства массовой информации Екатеринбурга. Должен сказать с прискорбием: ни одно из них это открытое письмо не напечатало. Оно было очень резкое. Но оно было подписано. И я не писал от Фонда защиты гласности, я подписывал его своим именем и отвечал за каждое слово. Я там спрашивал его: "Кто владеет ситуацией в области? Кто ею руководит - бандиты или власть? Или бандиты руководят властью? Или власть руководит бандитами? Кто-нибудь мне сможет ответить на вопрос, почему над женщиной, которой обещали защиту власти, издеваются как угодно и выживают с того места, где она живет?" Мы следим за этим. Не всегда можем, правда, уследить. Такого бинокля нет в Москве. Мы живем усилиями многих наших сотрудников, товарищей, многих людей, думающих и чувствующих так же, как мы. Это наши глаза и уши. Иногда - наши руки и ноги….

- По шкале Фонда защиты гласности и его председателя Алексея Симонова высокий уровень конфликтности - свидетельство живой прессы?

- А как же! Мы, например, периодически посылаем мобилизационные бригады в "безжизненные регионы", откуда нет информации. Вообще. Там нет конфликтов. Приезжаешь и видишь: там и не может быть конфликтов. Некому конфликтовать. Все уже давно "лежат" под начальством. У них нет желания из-под этого сапога даже хвост поднять. Спрашивается, есть там свобода прессы? Конечно! А как же! Они совершенно свободно выполняют все, что от них хотят. Но хотят не того, что должна делать пресса. Вот в чем дело.

К сожалению, молодые журналисты (это показали исследования Уральского госуниверситета) уже на первой производственной практике познают местные табу. Запретные для того или иного издания или компании темы и неприкосновенные имена. На эти табу первыми натыкаются, естественно, самые любознательные, что для журналистики, согласитесь, почти синоним талантливости. Сращивание журналистики и политики приводит к тому, что уже охранительные рубежи профессии стираются и забываются. И вот одни подаются в депутаты, а другие сбиваются в бригады, чтобы не сказать в стаи, и ездят по стране, чтобы "прибарахлиться" на пиаровских предвыборных кампаниях, топча и развращая местных коллег-недотеп. Вне границ профессии легко обходиться и без солидарности, и без профессиональной деятельности. Понятия достоверности, объективности, взвешенности теряют всякий смысл, и истинная журналистика, прямо как в советские времена, становится уделом одиночек.

- Что из этого получается?

- Это можно увидеть на примере одной трагической истории, которая случилась в подмосковном городе пару лет назад, где редактор на выборах поддерживал кандидатуру действующего мэра. А после выборов за рычаги бульдозера власти сел новый руководила, и редактор попал под этот бульдозер. Бульдозер наглый, хамский, торящий одну-единственную дорогу под названием "кто не с нами - тот против нас", счищающий бордюры законов и тропинки здравого смысла. Видно, власть дорого заплатила за свою победу, и ей было не до нюансов. Это "кто не с нами" того и гляди вернется на все знамена вместе с гимном Александрова и двуглавым орлом на серпе и молоте.

- И редактора сняли?

- Не просто сняли, а именно смяли. Он-то думал, что у него, предусмотрительного, есть, по крайней мере, три степени защиты: акционеры, которые эту газету издают, товарищи по редакции и читатели, наконец. Оказалось, что он - один как перст, со всем своим либерализмом, интеллигентностью и подвижничеством. Акционерами были ведущие предприятия этого города Жуковского. Он бы жил в "главных", и ни у кого не было бы претензий ни к нему, ни к газете. Но, вызванные на экстренное собрание, под недремлющим оком новой администрации, все они проголосовали за ликвидацию закрытого акционерного общества и его газеты. Все, кроме одного. Кстати, большинство из тех, с кем он говорил, сами не пришли. А прислали представителей - видимо, в знак протеста против произвола. Редактор не учел, что его "завод" для этих предприятий - неприбылен, а сопротивляться ради идеи и личных обязательств уже дураков нет. Товарищи по редакции собрались по собственной инициативе и написали письмо в его защиту. А два дня спустя, уже с участием куратора от администрации, собрались снова и единогласно освободили редактора от занимаемой должности. Приписав, что "коллектив согласен сотрудничать с администрацией города". Не защищенные ни идеей, ни зарплатой, ни чувством чести, они выбрали простейшее: сдались сами и "сдали" редактора. Кстати, первого их письма в поддержку уже нет в природе. Есть только свидетели того, что оно было. И читатель его предал. Не встал на защиту. Потому, что его в городе уважали, а газету - не очень. Печать индивидуальности лежала именно на нем, а не на его газете. Тем более, что следующий номер вышел в срок, и о происшедшем там ничего толком сказано не было. Редактор остался один, и это было нестерпимо. И он хотел, чтобы все поняли, как это нестерпимо. Решил сжечь себя всем в назидание. Он готовился к самосожжению, как к демонстрации - на ступеньках мэрии, с принятием мер предосторожности, как у каскадеров, чтобы было эффектно, опасно, но не очень больно.

Но омерзение было так велико, что сорвался, сделал это спонтанно, впопыхах, и погиб.

Костры на обрывках газет вспыхивают по всей стране. Общее самоощущение прессы, ее растущее одиночество перед давлением власти, на мой взгляд, трагичны. Пресса предает общество, общество предает прессу. В этих условиях возлагать надежды на прессу как на гаранта открытости общества обществу противопоказано. Надо искать способы возродить утерянное доверие друг к другу. В условиях дефицита чести и совести Отечество в опасности. Не знаю, чувствуете ли вы моральную закономерность такого вывода, мне этот вывод кажется закономерным. На том стою.


- И что делать?

- Мое дело - вопрос задать, проблему поставить. А ваше дело - в эту проблему либо удариться, либо обойти. Прошу прощения, сам я Монтескье не читал, воспроизведу в пересказе Петра Андреевича Вяземского: "Душа республиканского правления - добродетель, монархического - честь, деспотического - страх". Добродетель - индивидуальное качество. Нас с вами воспитывали в условиях коллективной добродетели. Если мы не приобретем добродетель персонифицированную, то никакого республиканского, то есть демократического, правления быть не может. Мы сможем вернуться только к правлению деспотическому, руководимому страхом, а не добродетелью. Вот и все.

- Алексей Кириллович, как стать хорошим журналистом, работать с совестью и честью? Может быть, у вас как председателя Фонда защиты гласности есть особые рекомендации?

- Научить писать - можно. Научить быть талантливым журналистом - нельзя. Можно ли научить человека быть поэтом, даже если преподать ему всю разницу между анапестом, амфибрахием, ямбом и хореем? Будет ли он Пушкиным? Точно не будет. Однозначно. Неизвестно, как становятся хорошими журналистами, а как становятся журналистами - известно. Либо обучаясь на факультете журналистики, либо приходя в эту журналистику со стороны, то есть, имея какие-то базовые знания в другой области. И хорошо, если человек попадает в такое место, где его базовые знания пригождаются.

Вот, скажем, такой журналист, как Леонид Никитинский, который, между прочим, до того, как стать журналистом, стал кандидатом юридических наук. Очень пригодился в журналистике. Должен вам сказать - один из самых квалифицированных комментаторов любых судебных решений, любых судебных процессов. Все идут на поклон к Лене. Нормально. Костя Катанян, пришедший в журналистику из… журналистики. Тем не менее, освоивший юриспруденцию, сделавший ее своим основным хлебом. Он не кончал специальный юридический факультет, но занимается этим. Ему из правового управления Госдумы звонили: как вы там сформулировали запрос в Конституционный суд, уважаемый господин Катанян? Он - первый журналист, подавший иск по избирательному закону, который сейчас в Конституционном суде. Это - классика. Это - квалификация журналиста. Так что нет тут никакого рецепта и не может быть.

К сожалению, мы пошли по неправильному пути. Мы пошли по пути непокаяния - все наше общество, и журналистика в том числе. Поэтому мы историю новой журналистики выводим и изо всех сил стараемся выводить в традициях советской журналистики, тем самым облыжно обеляя эту советскую журналистику и создавая традицию искусственно. Вот это - большая беда, к сожалению, на всех факультетах, а не только на факультете журналистики. Первые политологи у нас из научных коммунистов. В Москве офис Школы публичной политики находится в институте имиджелогии. Марксизм-ленинизм, только через задницу, извините.


- Алексей Кириллович, вы знаете, что в Башкортостане СМИ оказались не просто в сложном, но буквально в "безынформационном" положении?

- Только что наши ребята, выезжавшие в Тольятти, встретились там с руководителями региональной инспекции по свободе прессы, в ведение которой включен и Башкортостан. До той поры, пока не сменятся политические реалии в Башкортостане, надежд у прессы никаких нет. И никто из нас помочь вам подняться с колен не сможет. На вас лежит тоталитарная пирамида. Она выстроена, многими из вас обласкана, многие обласканы ею. А те, кто этим не обласкан, находятся на такой периферии процесса, что оказать влияние на реальное положение дел физически не могут. Сегодня это надо признать. До тех пор, пока господин Рахимов возглавляет эту республику, ничего изменить в системе существования СМИ и взаимоотношений с местной властью нельзя. К сожалению, ему удалось сформировать определенные взгляды народонаселения, столь изоляционистские, что всякая попытка вмешательства извне, в том числе и башкирскими журналистами, зачастую воспринимается как вмешательство во внутренние дела некой суверенной территории. И вы это тоже прекрасно знаете. Если уж мои представители столкнулись с тем, что тольяттинские журналисты приехали в Самару, на пресс-конференцию Фонда защиты гласности, чтобы охранить от них облик Тольятти как города с высокой экономикой, прекрасными достоинствами, а не просто криминальной столицы Самарской области, то что представляет власть? Только восточная вежливость удержала моих уфимских коллег от мордобоя, когда я приехал в Башкортостан разговаривать напрямую. Только восточная вежливость. Поэтому я приехал не с битым лицом, а вполне, как говорится, на своих двоих. Но мы с вами не будем там голосовать - они будут.

- В России грянула череда выборов, у вас есть свои личные прогнозы, как они закончатся?

- Для средств массовой информации эта история, как всегда, закончится благополучно. Потому что и не к таким вещам СМИ умудрялись приспособиться. И опыт приспособления СМИ к изменяющимся ситуациям столь велик, что значительно больше их чувства собственного достоинства, которое бы не позволило им встать на колени. С точки зрения здравого смысла, закон о выборах чудовищен. Это - спусковой крючок, на который нажимают идиоты с целью выстрелить глупостью. Или нажимают глупцы с целью выстрелить идиотизмом, потому что на усмотрение людей заинтересованных отдано суждение о независимости суждений людей незаинтересованных. Если переводить с якобы юридического языка Вишнякова на язык реальных фактов. Когда мы по этому факту с ним ругались и ссорились, он говорил: "Вы плохо читали брошюру и не поняли, что в ней написано".

К счастью, теперь я должен констатировать, что никто не прочитал брошюру Вишнякова. В том числе - Центризбирком, сам Вишняков и большинство избиркомов на местах. Нельзя ее прочитать здравомыслящему человеку. Это невозможно понять, потому что нельзя понять, что означает предвыборная агитация. Немецкий практик, глядя Геббельсу в глаза, сказал: "Пропаганда - способ внушить всем точку зрения, которую ты сам не разделяешь". Если мы включим реальную ситуацию, она обязательно будет совпадать со здравым смыслом. Не может быть, чтобы закон не совпадал со здравым смыслом - это абсурд. Не может здравый смысл быть виноват в том, что закон с ним не совпадает. Это закон виноват, что он не совпадает со здравым смыслом.

На самом деле нельзя сделать прививку словами, а жизнь в этом смысле является, к сожалению, очень плохой прививкой. Мы признаем, что отношения с Богом у каждого свои, каждый сам виноват в том, что он сделал, и отвечает за каждое свое действие. Каждый в конечном счете - свободен в выборе. Это против коллективного сознания, против общинного мышления, но возможность выбора - есть. Она была и в советское время, поэтому и диссидентов было всего сто человек. Система личной ответственности за то, что ты сам делаешь, она очень важна. Ее бы внушать действительно очень стоило, но как это сделать, я, честно говоря, не знаю, потому что у нас специалистов по такому внушению очень мало.


- Вы были в Храме на Крови?

- Меня лично очень тревожит взаимоотношение нашей церкви с нашим государством. У них столько блуда в отношениях, что где законная, а где незаконная продукция этого "сожительства" - сегодня сказать трудно. С моей точки зрения, "инфицированы" они взаимно, и это вполне реально видно в сегодняшних условиях, но особенно во вчерашних, когда менее натренированные люди пришли в православие. Я вам должен сказать, что ваш Храм на Крови лично у меня вызывает ощущение идей пропаганды, той, о которой я говорил. Потому что это даже не извинение, это попытка замазать историю за счет тех людей, которые претерпели от этой истории. Точно так же, как когда-то я оказался единственным человеком, голосовавшим на секретариате Союза кинематографистов против восстановления Александра Аркадьевича Галича в Союзе кинематографистов. Все на меня посмотрели, как на полного идиота, и сказали: "Ты чего?" Я ответил: "А вы его спросили? Он бы хотел восстановиться в вашем Союзе? Что вы за его счет исправляете историю? Оставьте ее "горбатой". Может быть, она в этом смысле, как пример, будет кому-то более полезной? Через несколько лет забудут, что его исключали. Вы его восстановили - и все в порядке. Вы считаете, что восстановили историческую несправедливость? Нет, вы совершили еще одно историческое насилие". Это то же самое. Я не могу ответить на ваш вопрос. Я не понимаю его.

- Появилось много православных СМИ, как вы относитесь к этому?

- У Церкви есть свои средства массовой информации. Естественно, они весьма разнообразны. На мой взгляд, Церковь неоправданно активна в нашей стране. Она неоправданно большое место начинает занимать. С ней очень много заигрывает власть. Учитывая патриотическое чувство, которое почему-то вдруг становится только православным - в нашей многонациональной стране это очень странно. У меня очень много вопросов, но они сформулированы иначе. Простите, если я не смог вам ответить, и вы не то хотели услышать.

- Должна ли власть финансировать независимое телевидение?

- Нет. Не должна. Власть не может финансировать независимое телевидение.

- Финансовая несвобода СМИ не может обеспечить свободу слова?

- К сожалению, обеспечить всех журналистов одинаковым отношением власти к свободе слова мы с вами не сможем. Власти - разные и журналисты - разные. Все мы попадаем в разные ситуации, типичных ситуаций очень много. Но это одна из на редкость нетипичных ситуаций. Есть зоны, в которых интересы владеющей этим СМИ власти не пересекаются с интересом действующего внутри коллектива. И это - зона его свободы. Потом эти зоны пересекаются. Здесь эта зона заканчивается. В этом, к сожалению, проявляется зависимость и государственного СМИ, и, точно так же, телекомпании, которая абсолютно независима и полностью самофинансируема. В ней возникает ситуация, когда, например, один из журналистов абсолютно разумно делает сюжет по поводу некой другой коммерческой компании, в которой какие-то нелады или какая-то неудача, или какое-то безобразие. И делает классный, квалифицированный сюжет. Но что делать, если эта компания является рекламодателем этой фирмы? Один умный менеджер, ценящий независимость, пойдет на конфликт с рекламодателем во имя того, чтобы его журналист не боялся говорить правду в дальнейшем, если он это сделал профессионально. Жадный менеджер пойдет на конфликт со своим журналистом. А журналист либо уйдет с этого телеканала, либо будет работать по-другому, так, как скажет менеджер. Кому "ломать хребет" - себе или журналисту? Сегодня все больше менеджеров, которые "ломают хребет" журналисту.

- Алексей Кириллович, вы не считаете, что при Президенте РФ Путине климат для СМИ стал иным?

- Интеллигент, знаете, чем отличается от других? Его гуманизм шире, чем его убеждения. Может быть, Путин - естественное продолжение пути развития, но это не продолжение ельцинского пути. Это совершенно другое. Ельцин - это хаос в отношении к средствам массовой информации, это волна: прилив - отлив. Сегодня "люблю", завтра "ненавижу". Здесь - политика последовательная, выстраиваемая и закулисная, потому что публичная форма политики оторвалась от сутевой части этой политики. И это все время повторяется. Спор хозяйствующих субъектов здесь, хозяйственные споры там, имущественные споры тут, интересы малых акционеров, больших акционеров, средних акционеров. И даже интересы коррупционеров очень важны. Но ответчиками, почему-то, и последними жертвами падают последние свободные средства массовой информации… Как это получается? Вот это - разумно выстроенная политика. Это раз. Второе: все министры печати приходили при Ельцине с одной и той же установкой. Их было много, но все они, кроме одного, утверждали одно и то же: мы пришли, чтобы уничтожить это министерство. Один Лесин пришел и сказал: "Я пришел, чтобы сделать это министерство печати ненужным". Это - совсем другое дело.

- Сегодня российский закон о СМИ отнюдь не гарантирует свободу слова и не защищает журналистов?

- Если я правильно понимаю свободу слова, то, с моей точки зрения, это общественный договор, базирующийся на законах, базирующийся на традициях и базирующийся на навыках. У нас, у журналистов, еще не выработались навыки свободного слова, мы живем в отсутствии традиций свободного слова. И сказать, что у нас есть законы, обеспечивающие свободу слова, было бы крайне легкомысленно. Если учесть, что на все про все у нас есть один закон о СМИ, который мы "гоняем и в хвост, и в гриву". У нас нет закона о телевидении и даже нет закона о доступе граждан к информации.


- Значит, у нас все СМИ ангажированы?

- Кто вам это сказал? Отсутствие свободы слова в стране не отвергает возможности произнесения вслух свободных слов, потому что гласность - это произнесение свободных слов. Все свободные слова должны иметь механизм быть услышанными. А механизма у нас опять нет, потому что этот механизм обеспечивается традициями и законами. Говорить свободно вы можете. А вот быть услышанными? Вы не можете поручиться, что вас услышат. Вот я 12 лет твержу одно и то же, и до сих пор не услышан. И что мне теперь думать?

- Если сомневаетесь вы - человек с таким громким именем и заслугами, председатель Фонда защиты гласности, то что делать рядовым бойцам СМИ?

- Вы спрашиваете не мнение. Вы спрашиваете рецепты у человека, который не обладает профессией доктора.

- Информационная безопасность, это, в первую очередь, правовая категория?

- Есть две концепции информационной безопасности. Одна - это концепция Когана. То есть население чувствует себя в безопасности, потому что ничего не знает. Или думает, что то, что происходит, происходит только с ним, только здесь и только сейчас. Мы так прожили 70 лет при советской власти. У нас даже наводнений не было, я уж не говорю о том, что у нас не было массовых стачек, забастовок, землетрясений, общественных движений и даже секса, как вы помните, не было.

- На экране?

- Это не важно: не было на экране, значит, не было и в жизни. В этом-то все и дело. Есть другая концепция: человек должен все знать и совершать свободный выбор. Готово ли наше государство к тому, чтобы его гражданин все про него знал? Вот вам наглядный вопрос государственной политики. Готово ли оно к этому? Хочет ли оно этого? Это чрезвычайно важный вопрос.

- В наших российских реалиях независимость СМИ - категория из области фантастики?

- Я чужих мнений не разделяю, я имею свои. Законы для всех средств массовой информации должны быть одни и те же. Люди экономически состоятельные, самостоятельные ближе к внутренней независимости. Она в них легче рождается. Два года назад мы приехали в Барнаул.

Молодой, толковый журналист, бывший выпускник УрГУ ведет нас в святая святых и показывает собственную печатную машину: на ней они могут печатать все что угодно. И мое сердце сторонника независимости прессы просто радуется. Называется ведущая газета "Свободный курс". Беру газету. "Что это у вас, ребята, на первой полосе пять раз напечатан губернатор?" Отвечают: "Это неудачная газета". Беру следующий номер - там портрет губернатора напечатан четыре раза. Но когда я побывал там через 2 года, мне редактор говорит: "Посмотрите нашу газету". Я беру ее. А там вообще нет портретов губернатора. Они уже отошли от этого. Независимые СМИ есть. Среди электронных - штук 20. Одно из них у вас - "Четвертый канал", хотя в последнее время там сильно двинулись в сторону Росселя. В Томске - Томск-2. В Москве среди телевизионных каналов - нет. Наиболее близок к независимым Ren-ТV.

Среди газет есть независимые издания. С моей точки зрения, очень достойная - "Новая газета". Они "замкнулись" в своей, компанейской точке зрения. У них есть своя, достаточно узкая, точка зрения референтного круга. Да, у них есть читатель. Они очень гордятся, что один номер их газеты читает много людей. В этом смысле у них очень хороший показатель. Но тираж у них 40 тысяч вместе со всеми региональными выпусками. Экономическая самодостаточность "Новой газеты" очень низка. Рынок - это всегда зависимость от определенной рыночной конъюнктуры. Слово независимый - это такое красивое слово, которое хорошо употреблять демократам. Преимущество радио и телевидения все-таки в определенной рекламоемкости, здесь более дорогая реклама. Однако сегодня 70 % телекомпаний России за счет рекламы не живут. Все живут за счет спонсорства, дотаций.


- Как показывает практика, многие областные и городские администрации, взяв под свое властное крыло СМИ, оказались не в состоянии обеспечить им достойное существование. Как всегда, неправильно рассчитали бюджет и содержимое кошелька, но такая политика оказалась губительной для СМИ…

- Практика известная и не новая: взять четырех жен и бесчисленное количество региональных наложниц. Вторую строку Корана, в которой сказано: "А взять он должен столько, сколько в состоянии содержать", не прочитали. Поэтому четырех жен взяли, 89 наложниц взяли, отпустили всех на панель. Гордость, что у тебя 4 жены и 89 наложниц - она есть. А то, что все они - проститутки, никого не касается. Вопрос заключается в том, что нет сформулированной государственной политики в области СМИ. Шесть лет назад я пришел к Геннадию Селезневу, который, между прочим, журналист и был редактором не одной, а нескольких газет: "Смены", "Правды" - вместе с ним мы ездили в Америку, огромная, 80 человек, была делегация, вели российско-американский диалог. Вместе боролись со стереотипами, классный он был борец. Я предложил: "Селезнев, давайте я соберу 5-9 экспертов, мы сядем на три недели в каком-нибудь пансионате, давайте ваших юристов, и мы попробуем вам написать тезисы государственной политики в средствах массовой информации. Сформулируем чего вы хотите". Он говорит: "Какая степень необходимости?" А потом, когда он уже стал лидером партии, от него пришел человек: "Геннадий Николаевич хотел бы вернуться к этому разговору". Я сказал: "На уровне партии - нет. Я готов только на уровне парламента". Я ведь не имиджмейкер, даже для Селезнева.

Кстати, об имиджмейкерстве. Меня очень многому научил мой старший сын. Когда был "Конгресс русских общин", от которого лично меня тошнило, несмотря на мои личные симпатии к Лебедю, они все заклеили жуткими значочками КРО, включая зеркало в туалете Союза журналистов. Я с отвращением позвонил во "Времечко", с ребятами договорился. Они приехали, сняли сюжет "Крошка сын к отцу пришел и сказала кроха: "КРУ, конечно, хорошо, КРО, конечно, плохо". Что-то в этом духе. И вдруг я выясняю, что экологическую часть программы этой партии написал мой старший сын. Я хватаю ребенка за грудки: "Ты что, с ума сошел?" На что мой трезвый, к другому поколению, слава Богу, принадлежащий, сын заявляет: "Ты что, считаешь, если у этих идиотов программа по экологии будет идиотская, они будут хуже?" Он разговаривал как профессионал, который написал им хорошую программу.


- Теперь среди дурацких идей есть кусок хорошей программы?

- И, слава Богу, может хоть польза будет. И воздух чище.

- Алексей Кириллович, над чем вы сейчас работаете, что пишете нового?

- Это работа, посвященная первому десятилетию коммерческого телевидения в России, его история - "Конец праздника Нептуна". В "Новой газете" на днях первый "кусок" из нее напечатан.

- Когда выйдет книга?

- Думаю, где-нибудь в марте 2004 года.


Беседовала Л. Филипович (Материал подготовлен при содействии "Школы публичной политики")

  • Общество и власть


Яндекс.Метрика