Судьбы Российской бюрократии

Петров В.М.

Когда мы говорим, что наша отечественная бюрократия далека от общемирового уровня, мы должны задаться вопросом: "А могла ли она развиться по-иному в атмосфере перманентной борьбы против нее?" Частая смена аппарата приводит к нарушению культурной преемственности в системе управления. Новому поколению бюрократии ("новой бюрократии") приходилось открывать культуру управления заново.
"Генетическая" память российского бюрократа свидетельствует, что любая перестройка в обществе грозит ему личной катастрофой, она коснется его положения и престижа, а все возможные недостатки будут списаны на его счет. Стремление добиться общественного признания у российского управленца редуцируется до стремления обеспечить себе более высокий доход и соответствующее качество жизни. Отличие чиновничества от других слоев населения в том, что повышение официально закрепленного дохода законным путем для него чаще всего оказывается невозможным.

 В.М. Петров
 

I.

Положение бюрократии в современном переходном российском обществе продолжает оставаться двойственным и очень неустойчивым. И это - часть нашего исторического наследия. Действительно, будучи одной из основ государственности (и в некоторые моменты истории - чуть ли не единственной основой), она одновременно не имеет того общественного признания и социального престижа, которые необходимы ей для самоуважения и эффективной деятельности. Более того, значительная часть общества несет в себе настолько сильные антибюрократические настроения, что это делает почти невозможным нормальное социальное сотрудничество. Очередные революционные преобразования прежде всего сказываются на деятельности бюрократии, "перетряхивая" ее в очередной раз.

Иными словами, бюрократия в российском обществе в достаточной степени неукоренена (что, конечно, в разной степени касается представителей разных уровней бюрократической иерархии). Думается, время безудержного обличения и ниспровержения бюрократии уже миновало, и хочется поразмышлять о преемственности в ее развитии. И попутно задаться вопросом: а только ли бюрократ-управленец "виноват" в создавшейся ситуации?

Именно неукорененность заставляет многих представителей данного слоя буквально до крови из-под ногтей держаться за место в иерархии. Утрата места граничит с утратой социального бытия. Энергия этого сопротивления и порождает расхожее (и существующее часто вопреки очевидности) мнение, что уж российский-то бюрократ "крепко сидит" и "цепко держится", и "его не сковырнешь", что он защищен гораздо лучше других. Однако в действительности слишком от многих случайных факторов зависит судьба российского бюрократа, и прежде всего он традиционно очень слабо защищен от произвола высшего руководства, "начальства".

Определение "неукорененность" сегодня применимо ко многим слоям населения. Иначе и не может быть в обществе с несложившейся социальной структурой, выходящем из недр тоталитаризма. Основой тоталитаризма, как известно, была длящаяся дезинтеграция общества, принудительное перемешивание социальных слоев, маргинализация подавляющего большинства населения. Давно уже стала общим местом тема неукорененности интеллигенции в России. Бюрократию, понятно, не назовешь без оговорок ни мятущимся, ни революционным слоем, и укорененность бюрократии, и ее неукорененность - иной природы. И все же постоянное воспроизводство этой неукорененности, как ни парадоксально, приводит к совпадению многих социальных и психологических комплексов "бюрократа" и "интеллигента" (и даже "бюрократа" и "революционера"), порождая взаимное "притяжение-отталкивание" этих фигур на общем фоне российской истории.

Поиск укорененности традиционно влечет и приводит российского интеллигента в бюрократическое или бюрократизированное сообщество, обладающее, с его точки зрения, монументальной устойчивостью. Это характерно и для тоталитарного периода, и для настоящего времени, когда многие интеллектуалы меняют сомнительные для России преимущества человека "свободной профессии" на имидж члена "команды" того или иного функционера.

Тоталитаризм, безусловно, связан с бюрократизацией всей социальной и духовной жизни, с властью бюрократии, высший эшелон которой составляет верхушку правящего слоя, великую касту "номенклатуры". Совершенно оправданно, с подачи Л. Троцкого, Сталина называют порождением бюрократического аппарата. Вместе с тем, почему-то гораздо меньше обращают внимания на то, что в этот период наряду с взращиванием бюрократии с ней велась настоящая война "сверху", скрытой причиной которой было поддержание и охранение власти именно высшего слоя "номенклатуры", который и сам, в свою очередь, многократно перетасовывался, дабы не представлял угрозы Вождю. Можно сказать, что война с бюрократией и была способом ее взращивания, с этой целью она помещалась между молотом "верхов" и наковальней "низов".

Война велась и обычными, и чрезвычайными методами. Например, многочисленные "ротации", "новые назначения" и "переброски" сознательно или бессознательно служили тому, чтобы "перетасовать колоду" номенклатурного слоя, не допустить его стабилизации и кристаллизации в устойчивую структуру, скрепленную формальными и неформальными связями. Прямые репрессии (я бы назвал это "ротацией в лагерь") обеспечивали, помимо устрашения и устранения, постоянный приток ("выдвижение") все новых и новых кадров, лишавшихся привычных корней и не успевающих обрести новые. При этом нарушались стабильность и преемственность в управлении. Неопытность и склонность к администрированию и обюрокрачиванию "выдвиженцев" хорошо известны, и они отнюдь не способствовали сближению "аппарата" и "масс". Но кто более верен султану, чем безродный янычар или визирь из невольников? Выдвижение прикрывалось мифом о том, что чиновник из народа непременно будет выражать интересы народа. Но в той системе, наоборот, выдвиженец гибко улавливал интересы верхов, выдвинувших его. А бюрократические привычки легче всего прививаются в малокультурной среде, они заменяют здесь общую культуру и самосознание. Быстрый переход из низов, часто из маргиналов, в относительно привилегированный слой с устойчивым жалованием, гарантированной жилплощадью, пайком, кроме всего прочего, заражает "выдвиженца" настроением своеобразного оптимизма и энтузиазма (я бы назвал это синдромом "идущих на смену").

Бюрократия неоднородна. И на территории бывшего СССР мы имели дело скорее с конгломератом региональных и национальных бюрократий, чем с монолитной пирамидой власти. С формированием тоталитарного государства стремление отдельных отрядов бюрократии к самостоятельности и самодостаточности, местнические тенденции начинают активно вытесняться сильным центром, центральным бюрократическим аппаратом.

При царизме бюрократизация на местах, всевластие чиновников также отчасти уравновешивались сильной централизованной властью, но кроме того и наличием класса собственников, сословностью, зародышами общественного мнения. При социализме центральный аппарат стал фактически единственным эффективным противовесом бюрократии на местах. Конечно, это был неоднозначный и по-своему плюралистический процесс: целый ряд бюрократий на местах и при Сталине сохранил свои преимущества перед другими, был "равнее других". Для нас же важно следующее. Тоталитарное государство с самого начала своего существования в России под флагом борьбы с бюрократическими извращениями внутренней политики и социальной жизни провозглашает и ведет войну с собственной бюрократией, с сообществом чиновников за укрепление власти центра и существующего режима, демагогически прикрывая это рассуждениями об обновлении аппарата, народной бюрократии, народном контроле и т.д.

Идеология этой борьбы разрабатывалась Лениным и Троцким, отдал ей дань и Сталин во многих своих выступлениях. Главный, пусть и скрытый, мотив последних работ Ленина, традиционно считавшихся "антибюрократическими", состоит прежде всего не в демократизации управления, а в укреплении централизованной власти за счет борьбы с бюрократией. При этой установке бюрократия рассматривается именно как послушный "аппарат", система "приводных ремней" в руках центра. Сталин как порождение бюрократии нашел по-своему оптимальный способ диалога с нею. Но хотя его эпоха окончательно закрепила традицию начинать любые преобразования с "перетряхивания" аппарата, даже "вождю всех народов" не удалось окончательно побороть самодостаточность бюрократии. Идеал социалистической утопии - максимальная сменяемость аппарата - остался неосуществленным и неосуществимым.

Представители высшего слоя номенклатуры и номенклатурные идеологи сознательно (а чаще - бессознательно) опирались в борьбе с собственной бюрократией на антибюрократическую (а говоря шире - антиэтатистскую) ментальность искусственно маргинализированных масс. Использовался бунтарский заряд, не растраченный полностью в гражданской войне, что помогало держать в постоянном напряжении аппарат управления. Все это работало на отрыв работников аппарата от большинства населения, на отчуждение "чиновника" от "работника". Чтобы быть послушным, "чиновник", "служилый человек" должен быть одинок в своем социальном бытии.

Именно в сталинское время, на мой взгляд, за термином "бюрократия" в массовом сознании окончательно закрепился негативный, уничижительный смысл. Эти чувства как бы законсервировались и продолжают существовать по сию пору, мешая нормальному социальному сотрудничеству. Массы приучались к критике отдельных проявлений бюрократизма, правда, чаще всего имела место именно "критика сверху". В известных случаях тоталитарное государство привлекало массы для прямого разрушения бюрократического сообщества. В основном же задача гражданина заключалась в том, чтобы вовремя "сигнализировать наверх", - принимать же управленческие решения не его дело ("там разберутся").

Средствами массовой пропаганды формировался образ "типичного бюрократа", неумного "зажимщика" и "волокитчика". Местный бюрократ мыслился как мифическое ископаемое чудище, побиваемое рыцарями из госаппарата и сознательными работниками. Под понятие "бюрократ" подпадали, как правило, представители низшего и среднего звеньев управления, и оно практически никогда не распространялось на самый высший эшелон власти. А уж помыслить Вождя в качестве главного представителя и олицетворения бюрократии - было просто невозможно в рамках той ментальности. Для подобного обобщения требовался опыт самостоятельных размышлений о том, что бюрократия представляет собой социальный слой, а не ограниченную совокупность отдельных отклонений и недостатков. Таким образом в народе поддерживалось пусть скрытое, но массовое недовольство управленцем как "пришлым", отчасти чуждым, изживаемым элементом, подлежащим "сокращению", "перевоспитанию" и "перековке" (сокращение управленческого аппарата - еще один из мифов того времени). Ведь идеалом этого общества было самоуправление без бюрократии и бюрократизации. Соответственно, и у управленца формировался своеобразный комплекс неполноценности и тесно связанный с ним комплекс власти, в соответствии с которым реальные индивиды, составляющие массу населения, рассматриваются как пассивный аморфный материал для исторической лепки.

Когда мы говорим о том, что наша отечественная бюрократия "такая и сякая", что она далека от некоего общемирового уровня, мы должны задаться вопросом: "А могла ли она развиться по-иному в атмосфере перманентной борьбы против нее?" Частая смена аппарата, даже сама угроза такой смены приводят к нарушению культурной преемственности в системе управления. Культура перестает аккумулироваться, транслируются лишь самые стойкие "архетипы", формируется замкнутая в себе субкультура. Это еще одно условие консервации наиболее упрощенных ("рациональных") стереотипов управления. Новому поколению бюрократии ("новой бюрократии") приходилось открывать культуру управления как бы заново.

"Генетическая" память российского бюрократа свидетельствует, что любая перестройка в обществе грозит ему личной катастрофой, она коснется его положения и престижа, а все возможные недостатки будут списаны на его счет. В современной же России, где статус и престиж индивида слишком жестко зависят от уровня материальной обеспеченности, дело усугубляется еще и тем, что "нижний", самый массовый слой бюрократии отнюдь не обладает такими доходами, которые могли бы продвинуть его хотя бы в самый низ среднего слоя. Так называемый "заработок по основному месту работы" не обеспечивает чиновнику достаточного уровня самоуважения и сводит на нет его защищенность от множества неблагоприятных социальных факторов. Стремление добиться общественного признания у российского управленца редуцируется до стремления обеспечить себе более высокий доход и соответствующее качество жизни. Отличие чиновничества от других слоев населения в том, что повышение официально закрепленного дохода законным путем для него чаще всего оказывается невозможным.

В этих условиях чрезвычайно плодотворным представляется подход к объяснению коррупции чиновников как средства социальной легитимации. Это, так сказать, достижение легитимации нелегитимным путем. Данный подход представлен в работах В.В. Скоробогацкого1 . Поиск укорененности в обществе, большинство членов которого по-прежнему неукоренены, приобретает самые причудливые, иррациональные формы.


II.

Сталинская бюрократическая машина обеспечивает модель, матрицу авторитарной личности ("человека-винтика"), которая широко тиражируется в обществе. Это индивид одновременно агрессивный и послушный, "управляемый". Энергия его внутренней агрессивности как бы подпитывает его покорность. Он - диктатор "для себя", над собой, и потому становится проводником государственной диктатуры. Государственная машина служит для воспроизводства механистического менталитета и механического способа управления. Бюрократизация означает не только проникновение бюрократии, ее способа поведения и ее ментальности во все сферы общества и подчинение ею этих сфер. Тотальная бюрократизация означает выработку и расширенное воспроизводство нового типа человека.

Достаточно много писали и говорили, особенно в связи с публикациями произведений К. Юнгера, о том, что индустриальное общество распространяет гештальт рабочего на массу, делает этот гештальт массовым. У классиков и адептов марксистской версии общественного развития можно найти сколько угодно пассажей и о пролетаризации населения при капитализме, и о превращении всех членов общества в работников или рабочих при переходе к новому обществу. И это соответствует реальности. Но это, как говорится, не вся истина. Социализм (каким он существовал в СССР) привел также к распространению гештальта чиновника на все общество. Романтизированные в социалистической утопии "работники единой фабрики" в главном тождественны служащим по найму у государства. Воплотившаяся утопия превратила всех в государственных служащих, "государственных людей". Кем бы ни являлся индивид: интеллигентом, рабочим, крестьянином, даже пенсионером, - он одновременно служащий государства. Он "учтен и поименован". Даже не являясь непосредственно чиновником, он играет по правилам бюрократической системы, подчиняется законам этой системы, а выпадая из нее, тем более - сопротивляясь ей, теряет общественный статус. Для подавляющего большинства подобная ангажированность не является свободным выбором. Индивид социально рождается по правилам системы, он изначально встроен в нее. Причем многие индивиды с энтузиазмом воспринимают эту встроенность. Соблюдение бюрократических правил обеспечивает им чувство причастности и, главное, сообщает легитимность их поступкам.

Некоторые индивиды, не занимающие заметных должностей, оказываются реально или виртуально вписанными в номенклатурный список - в силу родственных или иных связей, протекции, того, что при социализме называлось емким словом "блат". (Мне всего один раз довелось изустно услышать поговорку, дошедшую из далеких 30-х годов: "Блат - высший наркомат", - но я запомнил ее.) Невидимая "табель о рангах" витала над страной и людьми. И в ней простой труженик мог оказаться на одном уровне с номенклатурным чиновником, что, однако, не отменяло самого принципа номенклатуры.

Обычно, говоря о принципе номенклатурности, о номенклатуре вообще, подчеркивают избранность, исключительность этого сообщества и противопоставленность его основной массе населения. Номенклатурность рассматривается как принцип, разобщающий социум. В объемной и широко известной книге В. Восленского "Номенклатура" фактически представлены лишь "высший" и "высший средний" слои номенклатуры и не затронут феномен "номенклатуры на местах". Но дело в том, что номенклатура перестает быть номенклатурой, если утрачивает всеобщность, т.е. хотя бы виртуально не охватывает всех, даже если это негативный, исключающий из нее охват. Потому это важный интегрирующий принцип социалистического общества. Все расставлены по местам ("мы все на своих местах"), и для многих есть надежда и возможность повысить свой номенклатурный статус или войти собственно в номенклатуру. Этим дополнительно усиливается легитимность власти при социализме.

Расхожий сюжетец из книг, кинофильмов и радиопередач тех лет: чтобы справиться с местным бюрократом, гражданин (скажем, новатор или борец за справедливость) апеллирует не к гражданам и гражданскому обществу и общественному мнению, а к "высшей инстанции" ("выше"), и партийно-государственной чиновник высокого уровня с усталым и неподкупным лицом разрешает конфликт в пользу пострадавшего. Получается что уровень справедливости нарастает с повышением уровня номенклатуры. Высший бюрократический аппарат, таким образом, не имеет и тени бюрократизма, это как бы и не бюрократия вовсе. Он-то и надзирает за распределением "мест" в иерархии. Борьба предстоит со средним и низшим слоем чиновничества.

Перестройка поставила под идеологический и политический удар и этот последний оплот "коллективного разума", показав возможности, которыми обладал данный слой, его устойчивость к социальной критике. Но одновременно была подтверждена востребованность многих и многих членов правящей элиты и бюрократического сообщества. Иначе и не могло быть в обществе, только вышедшем из тоталитаризма. Формальная отмена принципа номенклатурности не отменяет самой номенклатуры. Парадоксально, но падение престижа чиновничества "в глазах общественности" не привело к падению привлекательности чиновничьих (особенно высших) должностей. Сообщество, естественно, продолжает существовать, а вместе с ним и номенклатура.

Сегодня больше стало индивидов, непосредственным образом не зависящих от бюрократической иерархии и произвола, но для большинства мало что изменилось. Многие граждане остаются фактически на положении государственных людей, чиновников, чей бюрократический статус "ниже низшего". Сегодня мы в свете модных тенденций называем "менеджерами" многочисленных служащих разнообразных корпораций, но в их лице мы сталкиваемся с тем же отрядом корпоративной бюрократии, корпоративного чиновничества, только работающим на свое мини-государство. (У нас нет пока "революции менеджеров", несмотря на рост количества менеджеров, - происходящее больше похоже на продолжение эволюции чиновничества.)

Государство едино только в своем идеологически-правовом отражении, лишь в соответствии с теми правовыми нормами, которые само государство и устанавливает. Единство государства - это миф, создаваемый самим государством, точнее - доминирующими в обществе политической элитой и бюрократическим сообществом. Утрачивая единство и единственность, государство уступает власть иным структурам, которые начинают играть роль государства. Так что выражение "государство в государстве" имеет под собой основания, одним из которых становится наличие различных, обособленных бюрократических сообществ. Понятно, что единство и единственность государства могут становиться доминирующей (даже абсолютной) тенденцией при тоталитаризме, но даже тоталитаризм не в силах совершенно упразднить в обществе альтернативные управленческие структуры, которые претендуют на политическую власть.

В обществе "реального социализма" при всей нелюбви к чиновничеству индивид, находящийся вне номенклатуры, поставлен в такие условия, что он вынужден стремиться занять место в иерархии или хотя бы стать "номенклатуроподобным". Не вписавшийся в номенклатуру индивид либо должен уйти в теневую сферу (продвижение в которой обязательно поставит его перед необходимостью налаживать номенклатурные связи), либо обречен на прозябание. Заметим, кстати, что падение престижа чиновничества - это не только нарастание внешней негативной оценки отряда чиновников, но и отталкивание от чиновничьего начала в себе. В России это пока больше смахивает на реализацию антибюрократического комплекса человека тоталитарного общества, у которого элемент нетерпимости всегда соседствует с элементом покорности. Думается, реалистическое отношение к бюрократическому сообществу должно сложиться на ином основании.

Социалистическое государство изначально лишает индивида всего, а затем уже своей властью наделяет его некоторыми благами и социальным статусом (государство дает социальный статус!), требуя службы взамен. Здесь, конечно, открываются самые широкие возможности для совращения и подкупа масс со стороны государства. На самом деле никакого особенного подкупа и не требуется, достаточно где-то ослабить прессинг (например, что-то разрешить, снизить цены). Коррупция при социализме, пусть и в несколько отличном от привычного смысле этого слова, охватывает самые широкие слои населения, как и привычка к "халяве" (это при всеобщем дефиците и строгой дозированности потребления). Как пишет В.А. Лоскутов: "Если коррупция - это болезнь, то в советском, как, впрочем, и "постсоветском" обществе ею больны не только сверхбюрократизированное государство, не "кое-где и кое-кто", а слившиеся в экстазе тоталитарного обладания друг другом "власть-общество"2 . Поэтому и в посттоталитарном обществе сохраняется привычка терпимого отношения к проявлениям коррумпированности со стороны общества.

Когда каждый - немного чиновник, бюрократическая система приобретает особого рода закрытость, очерченную только границами страны, и она - неуязвима. Номенклатура, как уже было сказано выше, всеобща, или она - не номенклатура. Манипулировать индивидом значительно проще, если превратить его в чиновника, сделать его самого "винтиком" управленческой машины, что и совершилось под видом "социалистической демократии" и под лозунгом "все более широкое участие трудящихся в управлении государством и обществом". На индивида против его воли возлагались обязанности управленца (не все: главным образом - это обязанность верного служения, без делегирования соответствующих управленческих прав). Это, действительно, статус чиновника - исполнителя самого низшего ранга. Таким образом на индивида сваливается не только ответственность перед системой, но и стопудовая ответственность за деятельность самой системы управления, коллективная ответственность за действия и ошибки руководства.

Пока бюрократическая система рассматривается только как составляющая государства (в узком смысле слова), т.е. как сила, до известной степени внешняя обществу, полноценного господства не получится, точнее, господство возможно лишь при помощи силовых методов. Прежде чем ассимилировать общество и подчинить системе своих внутренних отношений, его нужно сначала завоевать. Репрессии можно считать механизмом завоевания общества, при становлении тоталитаризма они затрагивают не только сопротивляющихся, но все социальные слои: все члены общества рассматриваются как потенциальные враги системы, которых нужно подчинить и перевоспитать. Все изначально виновны перед бюрократией.

Но существовать в отношениях постоянной вражды по отношению к значительной части общества никакая система не может, поэтому принцип номенклатурности распространяется на всех, и многие от этого выигрывают, получая перспективу социального продвижения. Этим подпитывается любое выдвиженчество. И положение служащего оказывается предпочтительным для широких масс населения. А перед бюрократической элитой открываются неограниченные возможности для подкупа подданных. Привычка жить на положении чиновника, у которого все в жизни зависит от того, что выделят ему другие чиновники (в свою очередь, сам этот субъект распределяет некие ресурсы), гарантированность некоторого минимума - максимума благ для находящегося на службе у государства, - все это порождает потенциальную готовность к продажности и подкупу, которая в полной мере реализуется после распада системы. Пока система жизнеспособна, она сколько-то контролирует ситуацию, устанавливая верхние и нижние уровни доходов для всех социальных страт и преследует тех, кто "берет не по чину", сверх того. Повторимся, что такое положение характерно не только для собственно служилых людей, но в большой степени - для всего населения. Тоталитарное государство и общество достаточно жестко расправляется с рядовыми членами, замеченными, скажем, во взяточничестве, ведь они тем самым посягают на Установленный Порядок, на всесилие действующей бюрократической иерархии.


Когда система стабилизировалась, изменить такую систему, привести ее в движение, придать направление можно почти исключительно "сверху", или "из центра", административными методами, исходящими от бюрократической элиты. Человек массы бессилен: если он оказывает сопротивление, он становится в положение мелкого чиновника, который устраивает бунт в огромном департаменте, - его просто увольняют. Но здесь увольнение со службы оборачивался увольнением из общества, выбрасыванием из жизни. "Из общества" можно уволить лишь в некое "зазеркалье" (мы хорошо знаем, что это такое), где отсутствует социальный статус, точнее, развертывается совершенно иная иерархия статусов.

Но все это - в устойчивой, стабильной системе. Снижение уровня жизни, утрата известных гарантий в период перестройки, изменение контролирующих функций, появление и распространение высокого жизненного стандарта, ставшего зримым для массового человека в мире всеобщей уравниловки при сохранении масштабной системы государственных учреждений, - все это не породило коррупцию, но на порядок изменило ее масштаб. Рядовой член общества, скажем, служащий, который раньше довольствовался скромными подношениями в виде "бутылки конфет", лишившись достаточного государственного содержания, увидел, что может использовать скромное положение в социальной иерархии для получения дополнительного дохода за распределение подвластных ему ресурсов или оказание услуг.

Есть общества, где коррупция распространена, и тем не менее, есть нетерпимые к ней, а есть терпимо относящиеся к этому. В нашем обществе описанная выше ситуация привела к повышению терпимости всех слоев общества, к нейтрализации моральных запретов и противовесов. Общественное мнение восприняло коррупцию как нечто естественное (а иначе "на что жить?"). Если отбросить мораль и право, то для субъекта нет никакой разницы, от кого получать плату за риск, за услугу или даже за не оправданное ни риском, ни услугой вознаграждение за место, которое субъект занимает в распределении чего бы то ни было. Одним словом, "табу" было снято. Большая разница: давать и принимать взятку беззастенчиво или преступая через какую-то внутреннюю грань, через себя. Оказалось, что преступать-то в общем нечего. Понятно, что само по себе повышение уровня жизни проблемы теперь уже не решает, меняя просто масштаб цен.

Реализация номенклатурного принципа управления означала получение доходов не в форме вознаграждения за реально выполненную работу (или, скажем, процентов за авансированный капитал), а в форме "платы за место", занимаемое в бюрократической, а значит и социальной иерархии. Ибо административно-бюрократическая иерархия распространялась, как мы видим, на все общество. "Плата за место" могла исходить не только от государства, но и от общества, служа лишним подтверждением социального статуса. А раз это касалось не только служащих в узком смысле, но и представителей других страт, например, рабочих, члены такого общества привыкали получать доход "за должность", "за место". А что такое коррупция, как не торговля в розницу собственным местом, даже если это место вахтера в общежитии, и связанными с ним возможностями. При изменении социально-экономической ситуации такой индивид продолжает требовать от государства и общества соответствующего, по его мнению, содержания, независимо от спроса на его труд и качество его труда. Вспоминается выступление одного рабочего на митинге эпохи ранней перестройки (митингов тогда проходило много). Он сказал буквально следующее: "Делайте со страной и предприятиями, что хотите, но мои 260 (тех рублей - В.П.) должны за мной сохраниться".

О зависимости индивида тоталитарного общества от места в иерархии (которая сохраняется для многих и в обществе посттоталитарном, и в демократическом) свидетельствует тот факт, что, расставаясь с этим местом, например, при выходе на пенсию, подавляющее большинство индивидов превращается в полное социальное ничто, в человека без статуса, перестает быть социальным субъектом. Размер пенсии обрекает на "доживание", "дожитие" - в таких терминах закрепилось в России социальное бытие пенсионера. Привитая "социалистической идеологией" и закрепившаяся в массовом сознании максима: "Нельзя жить прошлыми заслугами" - оборотная форма принципа воздаяния "по труду" - сама по себе неплоха, но не относительно пенсионеров, которые живут именно за счет прошлых "заслуг" и прошлых заработков. "Прошлыми заслугами" имеет возможность жить каждый индивид, у каждого эта возможность разная, но для чиновника она наличествует всегда. Это своего рода долговременный капитал.

Названная иерархия продолжает существовать и воспроизводиться сегодня, несмотря на наличие широкого "частного сектора" в экономике, иных, негосударственных форм собственности. Повышение пенсии государственных и муниципальных служащих, кроме бесспорно положительных моментов, имеет следствием значительное усиление зависимости чиновника от системы, а также подчеркивает, что остальные служащие, а значит - потенциальные пенсионеры, существуют на самом низу социально-бюрократической пирамиды.

Одна из трудностей сформулированной здесь гипотезы заключается в том, что ведь далеко не каждый человек субъективно считает себя чиновником, идентифицирует себя с данной социальной группой, хотя бы и частично. Наоборот, представители многих социальных групп сознательно отрицали "при социализме" и отрицают теперь всякую параллель между собой и чиновничеством (в обычном смысле слова), склоняясь к противопоставлению себя "номенклатуре" по принципу: "мы - они". Видимо, это общецивилизационный принцип, лишь усиливающийся в период массированной критики бюрократизма. Схема рассуждений в этом случае проста: "я - хозяйственник, и не отвечаю за их бюрократизм"; "я рабочий, с чиновниками мне не по пути"; "я - творческий человек, и не приемлю их образ жизни и мышления".

Может быть, за этим сознательным противопоставлением себя чиновничеству как раз и скрываются родство и близость чиновничьего русской душе. Отторжение чиновничьего становится сублимацией собственных управленческих, в том числе - властных, комплексов. "Рабочий" не может властвовать, поэтому он ненавидит "чиновника", однако сам факт ненависти есть не просто свидетельство насильственного отчуждения от власти, но есть передача своей социальной власти бюрократической системе, "чиновнику". В таком обществе "чиновник" реализует претензии "рабочего" на власть. ("Рабочий класс потребляет шампанское через своих лучших представителей".) Говоря языком классической философии, "рабочий" есть "превращенная форма", или "инобытие чиновника". Как таковая она "светится изнутри" своим инобытием. Классические формулировки здесь вполне срабатывают: главное, что они позволяют высветить одно из оснований негативного отношения общества к чиновнику. Это отторжение собственного бытия как бытия "государственного человека", аппаратного винтика. Это противодействие огосударствлению собственного бытия, частной жизни.

Социализм в его тоталитарной и авторитарной разновидности - общество, где господствуют чиновники, которые сами в свою очередь являются объектом господства: над ними господствует номенклатурная элита. Тем жестче становится их диктат, артикуляция и вымещение собственного бесправия. Такой тип господства связан, как мы видели, с превращением каждого члена общества в чиновника, с "обюрокрачиванием" масс. Думаю, что те или иные формы господства чиновничьей номенклатуры имеют место в любом современном обществе. Характеризуя общество западного типа, К. Поппер писал: "Чиновники все еще порой ведут себя как господа"3 , - звучит излишне оптимистично, как будто господство чиновников вот-вот закончится в "свободном мире".

Утопично думать, что развитие демократических начал безоговорочно поставит бюрократию под контроль (народа, демократического правительства, гражданского общества и т.д.). Демократизация - это удар не по бюрократии вообще, как полагают многие ее глашатаи и пророки, а по централизованной бюрократической системе. Бюрократический принцип управления, естественно, сохраняется: иного принципа широкомасштабного управления обществом просто не придумано. Развитие государственных и общественных институтов в демократизированном обществе, особенно в рамках крупного многонационального государства, приводит к росту бюрократии (точнее - бюрократий) и, соответственно, тех явлений, которые мы привыкли мыслить под понятием "бюрократизм". Бюрократия становится явно, а не скрыто плюралистичной, обнаружив тенденцию, существовавшую, конечно, и в тоталитарном обществе. Это влечет за собой уже не "подковерную", а более открытую конкуренцию институтов и соответствующих бюрократий.

Но дело в том, что само сосуществование и конкуренция различных бюрократий при размывании относительно единой номенклатурной пирамиды становится объективной гарантией того, чтобы индивид не превращался в придаток государства, в "государственного крепостного". В обществе с неустановившимися демократическими традициями "демократия бюрократий", назовем это так, становится, возможно, одним из немногих механизмов, обеспечивающих реальные права личности, пространство ее свободы. Можно считать это переходной стадией к демократии западного типа, если только данная переходная форма не выродится в нечто подобное "бюрократической демократии"


1 См.: Скоробогацкий В.В. Коррупция как способ легитимации власти //Чиновникъ. 2001. №1.

2 Лоскутов В.А. Между "цветной" революцией и бархатной "контрреволюцией", или Как уцелеть чиновнику в ожидании Годо // Чиновникъ. 2005. №2.

3 Поппер К.Р. Предположения и опровержения: Рост научного знания. М., 2004. С. 611.

  • Общество и власть


Яндекс.Метрика