Похождения кологривского мещанина летом 1909 года

Плещева Г.И.

Николай Васильевич Гоголь, вероятно, даже не подозревал, насколько типичен и живуч окажется столь колоритно выписанный им главный герой "Ревизора". Хлестаков не только не исчез после публичного обнародования и многолетнего изучения поколениями русских гимназистов, но, нимало не смущаясь, продолжал появляться в городах и весях Российской империи, не растеряв основных черт литературного предшественника. Правда, имя у него было уже другое и обстоятельства, в которые он попадал, несколько видоизменялись, но жизненные установки делали узнаваемость героев почти стопроцентной. И свидетельством тому - зафиксированная в архивных документах история, которая произошла летом 1909 года.

 
 


Из вагона челябинского поезда, медленно подтянувшегося к перрону, вышел молодой человек, 25 лет от роду, "одетый в форменную одежду в виде тужурки с продольными наплечными знаками в два просвета и тремя звездочками на них и в фуражку с кокардой и значком, изображающим молоток и лопату". Как и все приезжие, он вошел в одноэтажное здание вокзала, на котором красовалась вывеска "Екатеринбург", но пробыл там недолго и, срядившись за 35 копеек с извозчиком, отправился в центр города. Пролетка катилась вначале по Арсеньевскому проспекту, потом миновав мост через речку Мельковку, выехала на Вознесенский и начала небыстро подниматься в гору, откуда гость города смог обозревать открывшуюся его глазам панораму: пруд и плотину внизу, многочисленные каменные и деревянные дома, редко превышавшие высоту двух этажей, церкви, лес на горизонте. В Екатеринбурге в то время проживало около 60 тысяч жителей: судей и инженеров, купцов и мелких торговцев, учителей, учеников, мастеровых, чиновников, военных. В нем обосновались простершее крыла над всем Уралом горное управление, а также пять банков и две банкирские конторы, биржа, масса страховых, торговых и посреднических контор, редакции, промышленные предприятия, т.е. все то, что составляло своеобразное лицо города в начале прошлого столетия.

Доехав до Главного проспекта и миновав городской театр, извозчик высадил пассажира у меблированного дома "Пале-Рояль". Об этой гостинице хотелось бы сказать поподробнее. Владельцем ее был золотопромышленник и потомственный дворянин Владимир Михайлович Имшенецкий. Меблированный дом приносил до 6000 рублей годового дохода. Правда, и траты на его содержание были немалые: Владимир Михайлович гордился "комфортабельной обстановкой комнат на столичный и европейский образец". Газеты рекламировали "безукоризненную чистоту и порядок, наличие ванн и электрического освещения" в двадцати номерах его заведения. И даже городской управе было известно, что "приезжающие стремятся прежде всего в меблированные комнаты Имшенецкого как центральные и роскошно oбcтaвленныe, а затeм уже едут в другие гостиницы". Так вот, именно в этих роскошных комнатах появился, сверкая золотыми пуговицами, приезжий, и назвав себя инженером-топографом Семеновым, занял номер по соседству с прибывшим из Киевской губернии Филиппом Петровичем Лукьянчиком.

На следующий день, 19 июля 1909 года, господин Семенов посетил ресторан "Пале-Рояль", который В.М. Имшенецкий в этом году сдал в аренду Г.А. Дубинину. Ресторан, как и гостиница, был по высшему разрядy: "кабинеты и бильярды, разнообразный дивертисмент цыганско-малороссийской труппы госпожи Дашкевич, кухня под управлением московского повара Буфетова". В меню были "кизлярская лососина, зернистая икра, устюжские копчужки, керченские сельди и кефали", а также "малосольные окорока, пражская ветчина, языки, рулеты, колбасы курские, тамбовские, московские, пермские". К столам подавались "вина лучших иностранных и русских фирм, шампанское "Орижиналь", "Реймс", шустовский коньяк и кавказский натуральный коньяк Сараджева".

Неизвестно, что заказывал себе господин межевой инженер. Возможно - суп-потафю и жаренных дроздов, возможно - эспози из судака и желе маседуан на десерт. Так или иначе, отдохнул он в этот вечер на 31 рубль. И вот тут-то выяснилось, что денег у него, чтобы заплатить за "кушанья и напитки, при себе нет".

Лакей доложил об этом содержателю ресторана, и Дубинин позволил посетителю подписать счет "именем топографа, межевого инженера Н. Семенова".

Практику подобного рода расчетов Семенов применял впоследствии неоднократно, и не только в Екатеринбурге, но в Камышлове и Тюмени, куда, по его утверждению, он выезжал.

14 августа Семенов появился в Харитоновском саду - излюбленном месте летнего отдыха горожан. Опустевший после ссылки хозяина огромный английский парк заводоуправление сдавало городу в аренду, и население имело возможность "проводить свой досуг в знойные летние дни в тени вековых деревьев и пользоваться по доступной плате разумными развлечениями". Вместе с отдыхающими господин межевой инженер послушал "русского юмориста Сергея Вронского", насладился игрой "немецкой уличной музыкантши мадемуазель Аннеты фон Лиз и русской субретки мадемуазель Ростовцевой". Смотреть "знаменитого танцора Дрюкова и гладиаторов братьев Киози" он не стал, а отправился в летний ресторан, где заказал "вино и закуски". Далее случилось то, что уже происходило: одетый в "форменное платье" господин, "не имея денег расплатиться за ужин, подписал обязательство об уплате поданного ему счета как топограф Акмолинско-Семипалатинской партии, межевой инженер Н. Семенов". Лакей Петр Данилович Филимонов обязателство взял и передал содержателю ресторана.

Неизвестно, какие обстоятельства вынудили молодого специалиста покинуть фешенебельные апартаменты "Пале-Рояля", но 16 августа он переехал в более скромные меблированные комнаты "Прогресс", что по Успенской улице. Разумеется, тут же зашел в ресторан с одноименным названием, но подписать счет, как обычно, "не успел". Как показывал впоследствии конторщик ресторана Mихaил Евграфович Осипов, явился городовой и попросил у "господина в форменной тужурке документы". Тот пообещал предъявить их утром.

С этого момента судьбы топографа и его литературного предшественника становятся диаметрально противоположными. Если первого после официальных объяснений пригласили в приличный дом в гости, то второй отправился в сопровождении городового в канцелярию 2-й полицейской части Екатеринбурга. После недолгих запирательств Семенов признался приставу Терновскому, что он вовсе не "топограф по отводу земель для водворения переселенцев в Акмолинской области", едущий в кратковременный отпуск, а кологривский мещанин, и "чиновником назывался с тем, чтобы пользоваться почетом и доверием в ресторанах и гостиницах".

По справке о личности Семенова оказалось, что зовут его Николаем Яковлевичем и он действительно происходит из мещан города Кологрива. А далее в обвинительном акте записано следующее: "Привлеченный к следствию в качестве обвиняемого в присвоении себе непринадлежащего звания, Николай Семенов при допросе виновным себя не признал", потому что "с 1 августа 1908 г. по 23 февраля 1909 г. он состоял вольнонаемным старшим межевщиком при Костромско-Ярославском управлении земледелия, а с 11 апреля по 2 июня 1909 г. - топографом низшего оклада Акмолинско-Семипалатинской временной партии для заготовления переселенческих участков". Или, попросту говоря, был активным проводником в жизнь идей Столыпинской аграрной реформы. Правда, недолго. Межевым же инженером этот "топограф низшего оклада" называл себя "просто потому, что в Сибири так называют вообще всех межевщиков и топографов".

На Урале об этих сибирских традициях не знали, инженер - он и в Сибири должен быть инженер, а потому повели следствие по полной форме. И тут выяснились еще более интересные вещи. Оказывается, кологривский мещанин отправился в Европу с не совсем чистой совестью: из отпущенных ему в Кокчетавском уезде "на операционные расходы по землеотводному делу" средств он "часть этих денег обратил в свою пользу и израсходовал на личные надобности, не пополнив этой растраты и по настоящее время".

Чтобы завершить екатеринбургскую часть похождений Николая Яковлевича, скажем, что после неспешно проведенного расследования и тщательного опроса всех участников вышеописанных происшествий 26 мая 1910 г. состоялось заседание Екатеринбургского окружного суда "при открытых дверях присутствия, при бытности товарища (заместителя) прокурора К.П. Васильева и при отсутствии самого осужденного". Заслушав все перипетии прошлогодних событий, председательствующий И.А. Сергеев огласил приговор: "Деяние, в совершении которого признан виновным подсудимый Семенов, составляет преступление, предусмотренное 1416 ст. Уложения о наказаниях, и карается в первый раз денежным взысканием не свыше двухсот pyблей", а потому Семенову предписали выплатить в доход Государственного казначейства двадцать пять рублей, "а при несостоятельности его к уплате - аресту при полиции на семь дней". На него же была возложена и оплата судебных издержек.

Приговор и протокол судебного заседания были отправлены начальнику Кологривской тюрьмы "для выдачи Семенову" 3 июля 1910 г. Герой наш в это время находился в тюремной больнице. Занемог. Видимо, на нервной почве. Именно там он, ознакомившись с документами, попросил четыре листа бумаги и вывел на первом каллиграфическим почерком: "В Екатеринбургский окружной суд. Находящегося на излечении в Костромской центральной тюремной больнице следственного арестанта Николая Семенова. Прошение". И далее изложил свое впечатление от прочитанного. "Я не помню всех красот канцелярского словоизвития, рассыпанных в протоколе, - писал Николай Яковлевич, - но в памяти ясно вырисовывается его господствующая тенденция, тенденция втаптывания в грязь моего имени. В каждом слове, в каждой букве для меня был виден враг, пропитанный ненавистью ко мне до мозга костей, а не беспристрастный блюститель порядка и законности".

Обиду у господина Семенова вызвало и то, как его определили в судебных документах. "Как бы ни называл меня составитель протокола, мне, в сущности, все равно. Если ему угодно, пусть называет представителем почтенного, но нечтимого сословия босяков, сапожником, межевым инженером, для меня сейчас, для меня, заклейменного именем арестанта, не будут больны эти обиды".

И в то же время, казалось бы, смирившийся Николай Яковлевич негодовал: "Где протокол, составленной в моем присутствии, правдивость которого заверена моей полной подписью, ясно указывающей мой образовательный ценз и общественное положение?" А главное "болезнь, ужасная болезнь" помешала лично присутствовать на судебном заседании и "дать возможность торжествовать справедливости и без труда пригвоздить к позорному столбу человеконенавистничества" всех недоброжелателей.

Конечно, можно было бы дать суду письменные объяснения, но в это время господин Семенов только "перешагнул порог тюрьмы", к тому же был "утомлен продолжительным опросом" о растрате государственных сумм, и потому "писать в то время не мог положительно, и мысль упорно отказывалась от работы в этом направлении".

Суть же обширно процитированной выше эпистолы была в просьбе о пересмотре дела. Суд дело пересмотрел, а поскольку ответчик на заседание опять не явился, то к прежним двадцати пяти рублям взыскания в пользу государства ему добавили еще десять.

Надо сказать, что игнорировал Николай Яковлевич не только екатеринбургские разбирательства. В зал заседаний Омского окружного суда 18 февраля 1911 г. он также не явился, а здесь приговор был более серьезным - заключить в тюрьму на четыре месяца и взыскать "на удовлетворение Переселенческого управления" 258 руб. 45 коп. Правда, ввиду "зачета ему присужденного тюремного заключения полностью в срок предварительного заключения", из-под стражи Семенова отпустили, а Омское сыскное отделение препроводило его под надзор на Атамановский хутор, видимо, пока не рассчитается с долгами.

Заплатил ли Семенов на этот раз - неизвестно, но следующим летом он уже жил на родине, у отца, в деревне Черменино, изредка посещая славный город Кологрив. Именно туда была доставлена ему последняя повестка с вызовом в суд. Дело в том, что в связи с празднованием 300-летия Дома Романовых был принят Высочайший указ от 21 февраля 1913 г., по которому амнистировались многие незначительные правонарушения, и похождения псевдоинженера под него подпадали. К тому же прошло пять лет, а Семенов как не платил, так и не платит.

В суд он, конечно же, не приехал, и председательствующий И.А. Кирш в присутствии товарища прокурора М.Н. Новикова и в отсутствии главного героя зачитал радостное для последнего сообщение о сложении с него последнего денежного взыскания. Так закончились похождения кологривского мещанина, обвиненного летом 1909 г. "в присвоении себе непринадлежащего звания" межевого инженера.

  • История


Яндекс.Метрика