Тезисы ненаписанных мемуаров

Ворожцов В.П.

ТЕЗИСЫ НЕНАПИСАННЫХ МЕМУАРОВ

Генерал-майор внутренней службы Владимир Петрович Ворожцов родился в 1953 году в г. Свердловске. Окончил Санкт-Петербургский университет МВД и Уральский государственный университет им. А.М. Горького. Учился в Школе НАТО в г. Оберамергау, а также на офицерских курсах на базе специальных операций ВВС США во Флориде.

Доктор философских наук.

В совершенстве владеет несколькими иностранными языками.

Награжден 18 государственными наградами Российской Федерации и зарубежных стран.

Выполнял служебно-боевые задачи фактически во всех горячих точках Советского Союза.

Во время первой Чеченской кампании В.П. Ворожцов руководил Центром общественных связей МВД России.

Он познал войну во всех ее проявлениях: терял боевых товарищей, видел гибель врагов. Сам не раз находился на острие смертельной опасности…

Нет сомнения, что этот мужественный человек имеет полное право на собственное мнение о тех, уже исторических, событиях, участником которых он являлся. Не исключено, что его размышления и выводы не совпадут с чьими-то жизненными установками, у кого-то вызовут раздражение. Что ж… Боль памяти и боль совести испокон веков удел тех, кто служил и служит России не ради денег и чинов, а по сыновнему долгу.



Уже более десяти лет в сейфе моего рабочего кабинета лежит фотография. Красивая девушка в пушистой красной кофточке с гордым, немного надменным взглядом обнимает фарфорового тигра. Вот уже десять лет я не могу вернуть эту фотографию, конечно, давно уже повзрослевшей хозяйке. Нужна ли она ей? Не знаю.
Но уверен в том, что все меньше и меньше следов у всех нас остается от той, прошлой, дочеченской жизни.

 Владимир Петрович Ворожцов
 

За прошедшие годы сформировалось новое мироощущение, словарный запас россиян пополнился ранее не известными терминами. Знакомые ныне большинству названия населенных пунктов еще в начале девяностых не мог бы, наверное, назвать почти никто из людей, не живших ранее на Кавказе. Возник особый пласт общественной психологии, результаты воздействия которого на духовное будущее России спрогнозировать очень сложно. И во многом потому, что формировалось оно под воздействием значительного количества факторов, не только не вытекающих из национальных интересов нашего государства, но зачастую напрямую противоречащих им.

По прошествии лет разобраться в этих факторах, их тайных и явных покровителях оказывается не менее сложно, чем в 1995 году.

Все больше и больше пишется мемуаров, снимается фильмов. Но в результате нередко подлинные события становятся все более и более неуловимыми. Долгое время разделял совет одного из российских военачальников, настойчиво убеждавшего меня, что не надо читать на ночь некоторых современных мемуаров и рассуждений об истории чеченских событий, чтобы не разочаровываться в некоторых людях. А вот надо ли их писать?

Для очень многих людей в России, даже никогда ранее не бывавших на Кавказе, но попавших теми или иными путями на эту войну, жизнь надолго разделилась на две несопоставимые части: до и после Чечни.

Разделилась она и для тех, кто вообще не был на этой войне, но в свое время, сделав вольно или невольно нравственный выбор, определился в своем отношении к ней, явном или неявном. И он, этот выбор, превратился в важный неустранимый фактор общественного сознания. Лакмусовая бумажка первой чеченской, в момент истины расколовшая российское общество и жестко определившая, кто есть кто, еще долго весомым критерием будет довлеть не только над военной и политической, но и над интеллектуальной и духовной элитой России.

Мы продолжаем удивляться, как легко могли в феврале 1917 года огромные массы, представлявшие все основные слои населения Российской империи (в том числе дворянство, офицерство, духовенство, купечество), так быстро отшатнуться от многовековой державной власти.

Но первый и основной шаг для падения последней сделала именно ведущая, наиболее активная часть гуманитарной интеллигенции, явно или неявно, но уверенно поведшая за собой остальных. На чьей стороне и в чьей команде играет она на самом деле в каждый конкретный период времени, к сожалению, бывает очень трудно понять даже ей самой. Еще труднее оказывается предвидеть будущее.

Если европейская традиция (с античных времен) гласит, что истина рождается в споре, то восточная утверждает, что у каждого человека своя правда и не надо лишний раз спорить с тем, что является внутренней ценностью и сущностью отдельной личности. А старые идеи, если в них действительно верят, умирают обычно только со смертью своих носителей.

Убежден, что знать надо обо всех идеях, как бы мы к ним ни относились, анализировать их и использовать их достоинства и недостатки в своих целях. В то же время исторический опыт неоспоримо свидетельствует, что учиться на допущенных ошибках необходимо. Иначе потихоньку забытая и умело затаившаяся кровожадная гидра через десятилетие может внезапно вновь поднять свою голову и принести новые неисчислимые страдания. А авторы содеянного (вольные или невольные) опять отсидятся за кулисами.

Как часто злоба и человеконенавистничество рядятся в тогу добра и справедливости, скольких они увели в бездну ошибок и заблуждений!

Вовремя не опознать врага и предателя - значит неизбежно обречь себя на новые поражения.

Любая война - это трагедия. Не бывает счастливых войн. Однако бывают счастливые и не очень победы. Победителям свойственно прощать. Но прощение без анализа, выводов и последующей профилактики - это по меньшей мере беспечность. Забыть - не значит не допустить.

Возникает такое ощущение, что коллективный разум российской интеллигенции в отдельные моменты буквально засыпает. А сон разума, как известно, порождает чудовищ…

"Только Бог нам дарует, Дьявол… в долг отдает", - поется в известной песне Владимира Слепака.

А когда дьявол с процентами взимает долги - нередко остаются только бездыханные останки неразумно поруганного прошлого, зачастую ничего не предвидевшего бытия.


EAU DE BONHEUR DISPARU

Генерал Подбельский оторвался от хрипевшей у него в руках рации:

- Спецназ вошел в дом Дудаева в Катаяме (район Грозного). Улица Ялтинская, дом какой? Едем?

- Конечно!

Два БТР Софринской бригады внутренних войск взревывают моторами, и мы мчимся мимо покореженных панельных пятиэтажек, сгоревших машин и всего остального полусумасшедшего, полуфантастического хитросплетения этой и прошлой жизни, сочетания бытия и небытия, которое неотъемлемо возникает на любой войне.

Катаяма оказалась фактически не тронутой боевыми действиями.

Высокий железный забор с левой стороны улицы. Боец ГСН (группа специального назначения), не спрыгивая с БТР, распахивает плотно задраенные красивые металлические фигурные ворота, и обе машины въезжают во двор. Внутри аккуратный, ухоженный небольшой сад, какие-то грядки и уютный кирпичный дом, напоминающий небогатый подмосковный коттедж. Слева фундамент и начало кладки: кто-то в этом же дворе начал строить второй, такой же небольшой дом.

Спрыгиваем с БТР прямо на крыльцо (саперы опасались мин) и оказываемся в зазеркалье столкновения той и этой жизни.

Первая комната, куда мы попали, оказалась спальней. Мебельный гарнитур - стенка, покрытая черным лаком, - наверное, был весьма дефицитен в начале восьмидесятых годов. Но в начале девяностых он смотрелся уже как элемент прошлой, советской жизни, в которую вторглась суровая действительность января 1995 года. Все дверцы шкафов и шкафчиков были распахнуты, содержимое ящиков вытряхнуто на пол.

И что это? В воздухе, пропитанном гарью и войной, прозрачной стеной на вошедшего в дом обрушивается неповторимый аромат.

Оказывается, весь парфюм и всю косметику, хранившуюся в комнате, обыскивавшие высыпали в кучу на пол, а потом кто-то из них, очевидно, наполненный духом боя, растоптал все это нагромождение своими ботинками. Образовавшееся сочетание запахов просто шокировало. Оно было фантастично!

Этот неповторимый аромат я вспоминал еще долго. Говорят, что людей, которые создают новые духи, называют Носами. Но где найти такого Носа, кроме самой жизни, который смог бы выразить неповторимое чувство безвозвратной утраты того, что вернуть уже никак невозможно. Да и будет ли кем-нибудь и по какому поводу востребован этот аромат? Название его рождается у меня сначала по-французски - "eau de bonheur disparu". Потом уже в русском переводе: "аромат утраченного счастья". Или, может быть, правильнее перевести "исчезнувшего"?

Приносят найденные в доме документы. Какие-то справки советских времен. И - комсомольский билет: Куликова Алла, город Смоленск. Юное лицо, отметки об уплате взносов.

Вокруг картины. Их много, но написаны они почему-то все в одной цветовой светло-кремовой гамме и чем-то очень напоминают ранний импрессионизм.

В центре комнаты огромная гора книг. Догадываюсь, что это личная библиотека президента. Бросился в глаза удивительно знакомый подбор книг. Основу его составляли издания из серии библиотеки "Огонька" и других подписных изданий, к которым в советские времена получали доступ если не с должности комбата, то уж замкомполка точно. Русская, советская классика. Есенин, Чехов, Лермонтов, Маяковский.

Немного книг, изданных в Чечено-Ингушетии, а затем в Чечне, особенно в последние годы, и посвященных, в основном, истории вайнахского народа и кавказским войнам.

Многообразные издания с дарственными надписями, нередко весьма подобострастными. Видать, что-то просили. Дагестан, Татарстан, Киргизия, Узбекистан, Азербайджан. А вот и Москва…

При обыске каждая книга встряхивалась за переплет и бросалась в общую кучу. В результате образовалась книжная пирамида, вершиной которой оказался странным образом завалявшийся среди разнообразных изданий небрежно изданный иллюстрированный сборник анекдотов. Скорее всего, кто-то из спецназовцев, проводивших обыск, случайно бросил эту книжку последней. Но в этой фантасмагории все приобретало какой-то полумистический оттенок.

Входим в рабочий кабинет хозяина. В урне тлеют какие-то бумаги. Сбоку кучка маленьких флажков Ичкерии и стопка плакатов. На них Джохар в парадной форме генерал-майора авиации. Колодки в двенадцать наград, знаки военного летчика первого класса и выпускника Военной академии Генерального штаба. Все советское. Ничего ичкерийского. Обращали на себя внимание надписи на плакате. Та, что шрифтом помельче: "Раб, не стремящийся выйти из рабства, заслуживает двойного рабства…". Надпись под плакатом: "Первый президент Чеченской республики Джохар Дудаев".

А вот здесь, докладывают, на столе нашли записку: "Джохар! Звонили из Маяка. Корреспондент Р. Как только ты сможешь, просили позвонить по телефону (указан номер). Скажешь, что ты Президент Ичкерии. Тебя немедленно дадут в эфир. Алла".

Неужели это тот самый российский государственный "Маяк", на который мы официально никак не могли пробиться в течение месяца, и только Наталья Иванова, прекрасный журналист и мужественная женщина, единственная рискнула выпустить в эфир начальника Центра общественных связей МВД России?

В соседней комнате, отброшенная кем-то в сторону, лежала внезапно бросившаяся в глаза фотография. Восточной красоты девушка с игрушечным фарфоровым тигренком в руках на фоне каких-то украшенных шариками пальм. Умный, немного грустный, пронзительный взгляд.

- Кто это?

- Его дочка.

Как представитель командования, я строго следовал требованиям борьбы с мародерством. Но, увидев неумолимо свершающееся разорение, до конца не понимая, что делаю, поднял с земли эту фотографию, положил в полевую сумку и приложил к ней тот самый плакат с портретом Джохара.

- Зачем? - спросил Подбельский.

- А вдруг у девчонки больше ничего не останется на память?

Он пожал плечами, внимательно посмотрел на меня и ничего не ответил.

Стоявший рядом офицер подошел к стене, снял висевшую на ней инкрустацию по дереву, изображавшую стратегический бомбардировщик в полете, и вручил ее сопровождавшему нас авиационному генералу из Администрации Президента России.

Темнело, и нам надо было уходить. У ворот дома нашего выезда ожидали трое или четверо местных любопытных мальчишек лет двенадцати.

- А вы знаете, кто здесь живет?

- Нет, не знаем, - дружно отвечают они.

Но глаза беззастенчиво выдают эту неумелую ложь.

Выезжаем. Обернувшись, замечаю, что мы не закрыли ворота и у стоящих мальчишек борются два равновеликих чувства - страх и любопытство.

Боевая суматоха закрутила в своем круговороте, и я уже забыл об этой поездке. Но вернувшаяся через пару дней из этого района группа сообщила, что дом растащен и фактически ничего там не осталось.

- На нас ведь опять все свалят правозащитнички, - угрюмо сказал по этому поводу командир группы. - Что мне, у каждой дудаевской избы ребят оставлять?

Не знаю, где сейчас книги из библиотеки Дудаева, куда делись трогательно однообразные, ностальгические картины Аллы.

А быть может, если бы мы взяли их с собой, передали в архив, музей, они бы сохранились?

Фотография и плакат, к счастью, сохранились.

В 1996-1998 годах на многочисленных переговорах как в Москве, так и в Назрани многократно встречался со всевозможными ичкерийскими представителями.

Спрашивал, как можно передать ту самую фотографию хозяйке? Многократно изображалась немереная, но совершенно фальшивая активность, которая не давала никаких результатов.

А жаль. Может, и напомнит что-нибудь хозяйке о прошлом этот милый штрих былой и невозвратимой жизни?


ПОД КРАСНЫМ ЗНАМЕНЕМ

Танк стоял на холме, вздыбившись, как монумент, с победно поднятым стволом пушки. Несмотря на многочисленные разрушения, место это, с правой стороны дороги у моста через Сунжу, продолжало оставаться очень живописным.

Чумазые танкисты копошились возле своей боевой машины, а командир, высунувшись по пояс из башенного люка, с каким-то философским спокойствием наблюдал за устремляющимся на мост потоком машин и пешеходов. Выглядел он при этом настоящим грозненским завсегдатаем.

Интересно, что из проезжавших машин никто не обращал внимания на танк и танкистов. Даже съемочная группа американский телекомпании CNN бодро проехала мимо, не отреагировав на неповторимый симбиоз символов. А напрасно.

Над танком на февральском ветру гордо и степенно развевалось роскошное красное бархатное знамя, украшенное портретом В.И. Ленина, гербом СССР, какими-то надписями и богатой отделкой.

У люка механика-водителя красовался неизвестно откуда добытый советского образца автомобильный номер 13-13 ЧИ. Последние две буквы на номерах когда-то означали Чечено-Ингушскую АССР.

Переднюю часть боевой машины украшал так же бередящий нетренированную душу образ противогазной маски серо-болотного цвета.

За танком, на металлической цепи эффектно волочился не то веник, не то метла.

Какая формальная логика могла бы непротиворечиво воспринять всю эту фантасмагорию?

Об январском Грозном немеряно наговорили во всех новостях, репортажами были заняты первые страницы российских и зарубежных газет.

Но почти никто не знает, что тогда, в 1995 году, российские солдаты штурмовали город под алыми знаменами.

Власть, пославшая войска сражаться за территориальную целостность государства, "забыла" снабдить их символами этой целостности.

Активно развевавшимся зеленым, с разноцветными полосами в нижней трети полотнища, ичкерийским знаменам необходимо было противопоставить свое. Войска постепенно приходили в себя после ужаса и неразберихи первых январских дней. Удача поворачивалась к ним. Один за другим пошли военные успехи. Триколоров же, как назло, нигде не было. Да и психологически к этим цветам тогда еще не все успели адаптироваться.

Живым творчеством военных масс выход был найден удивительно быстро. Многочисленные административные здания чеченской столицы, особенно кабинеты их руководителей, были заставлены множеством совершенно не тронутых и отлично сохранившихся с советских времен красных знамен. Бархатные и шелковые, рисованные и расшитые, переходящие, наградные и официальные, с которыми раньше ходили на праздничные демонстрации. Все они олицетворяли былое величие СССР.

Все это многообразие символов постепенно перекочевало на боевые машины и уже к концу января лихо развевалось на чеченских дорогах. Подраненный город очень быстро окрасился в цвета первомайской демонстрации.

Все последующие победные шаги российские войска делали под развевающимися алыми знаменами.

Нельзя сказать, что история ничему не учит. В 1999 году уже над каждым, даже самым маленьким подразделением наших войск гордо реял российский триколор.


ТОТ, КОТОРЫЙ СТРЕЛЯЛ

Январский утренний туман в этом районе Грозного рассеивался медленно. Двухэтажное типовое здание, в котором в советские времена обычно размещались предприятия службы быта. Фривольная вывеска у входа: "Сауна". Серовато-желтый кафельный пол.

Тела российских солдат, погибших в новогоднюю ночь 1995 года, лежали аккуратно сложенными в ряд. Зеленые бушлаты изредка перемежались черными комбинезонами механиков-водителей.

Почти три недели они, демонстративно брошенные, пролежали на улице, разбросанные вокруг останков своих разбитых боевых машин.

Ворвавшиеся с боями на Старопромысловское шоссе воины Софринской бригады внутренних войск и бойцы знаменитого московского ОМОНа аккуратно собрали их и сложили в этой самой сауне. Начало января было в Грозном довольно холодным, и большинство тел сохранилось.

- Годятся даже для визуального опознания. Неизвестность - это тоже страшное испытание для родственников, - сказал сопровождавший меня офицер ОМОНа.

- Когда вывезете?

- Завтра приедут армейцы.

- А это кто? (В стороне лежало плохо сохранившееся тело человека в штатском, с сильно обглоданными собаками правой рукой и ногой.) Боевик?

- Да нет, конечно. Они своих всегда быстро забирают и хоронят. Местные говорят, что это дагестанец, он с ними не пошел, и они его за это расстреляли. Так он на углу у этой пятиэтажки и пролежал. Родственникам бы сообщить, но кто его здесь опознает?

Сколько же не увиденных многочисленными видеокамерами проезжавших мимо корреспондентов (а место это любили демонстрировать) трагедий разыгралось здесь, сколько невидимых миру слез пролилось!

Картина произошедшего становилась все более ясной по мере того, как мы двигались вдоль улицы. Ее конец был перегорожен баррикадой из пяти-семи помятых и простреленных пожарных машин (рядом располагалось депо местных брандмейстеров, оттуда технику, видимо, быстро и выдвинули).

Было очевидно, что колонна оказалась в ловушке.

Среди покореженных и обгоревших боевых машин, распластавшихся вдоль дороги в самых разнообразных "позах", меня больше всего интересовала одна, "та самая".

- Эта, точно?

- Да, все местные показывают именно на нее.

- Кто это был? Офицер, прапорщик?

- Никто не знает. Но очевидно, что мужик уже успел повоевать и сразу понял все. Болтают, что они были не готовы. На самом деле нормальная часть, вы же сами видели. И не столь уж они слабо были подготовлены! Вошли как положено, с боевым охранением, чуть ли не перебежками. А вокруг тихий, мирный, новогодний город. Елки, праздник. Команды начальства гонят их к вокзалу. Они и начали потихоньку сворачиваться. Потом больше и больше. А когда сели на броню и пошли, по ним и начали палить из гранатометов. Пацаны лет 14-15 выскакивают и стреляют. А наши ничего понять не могут: город-то мирный - и вдруг. Они стрелять просто не могли психологически, не соображали, как можно в мирных людей стрелять. Вот все и погибли. Только на этой бээмпэшке мужик понял все, что происходит, и принял бой. Начал крутиться на этом пятачке и вести огонь.

- Долго продержался?

- Накрошил он их немало. Но они все-таки подобрались и подожгли БМП. Он стрелял до последнего, взорвался и сгорел.

Я долго стоял перед этим обугленным памятником неизвестному бойцу. Глядя на всю эту нестареющую картину грозненского апофеоза войны, искал ответ на вопрос: так почему в ту новогоднюю ночь пали эти прекрасные ребята?

О тех наитрагичнейших новогодних боях написано много. Названа масса "виновных". Ссылаются на недостатки подготовки, ошибки командования, неверные решения. Конечно, все это было, как в любом бою. Но было и то, что его отличало.

Рискну высказать свою версию произошедшего тогда. Да, причиной трагедии является сложное сочетание многочисленных объективных и субъективных факторов. Но главным считаю то, что солдаты, совсем еще юные ребята, не могли и не успели сделать крайне непростой для нормального человека шаг - начать стрелять в людей. Война этого не прощает.

Когда через одну-две недели этот неуловимый, но крайне важный для любого воюющего человека психологический барьер был перейден, боевые действия сразу стали совершенно другими.


ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА?

Этот февральский день 1995 года в Грозном выдался по-весеннему ярким и теплым. Коренной поворот в ходе боевых действий наконец-то произошел. И это чувствовалось во всем.

После серии блестящих артударов морпехи форсировали реку Сунжу и вместе с другими войсками, прежде всего десантниками, быстро заняли основную часть города.

Произошло то главное, что очень сложно охарактеризовать в рапорте, журналистском репортаже, и даже осознать, но то, что во многом определяет ход боевых событий. Появилась уверенность в себе, чувство собственного превосходства. Бойцы стали как-то совсем по-другому ходить, говорить и, конечно, воевать.

После понесенных потерь сепаратисты первые дни фактически не стреляли. Из динамиков трофейных магнитофонов по всему городу разносились самые разнообразные мелодии. Многие солдаты, соскучившись по солнцу, улеглись загорать прямо на броне своих боевых машин.

Такого Грозного мы еще не видели. На экранах не только всех мировых, но и российских государственных каналов с завидным постоянством шли декабрьские кадры города, обгоревших танков и улыбающиеся лица сепаратистов. Конечно, командованию очень хотелось показать его нынешний подлинный облик миру.

Когда с небольшой группой российских журналистов мы попали на площадь Минутка, атмосфера походила на "народное", солдатское гуляние.

Первые, долгожданные, теплые солнечные лучи, реальное предчувствие скорой победы (кто из них думал тогда о закулисных играх политиков), смех, шутки, живой звук гитар.

Увлеченная общим душевным порывом, уже очень многое повидавшая на этой войне, смелая и талантливая съемочная группа Российского телевидения под руководством Александра Сладкова быстро подготовила пронизанный невиданным ранее здесь душевным настроем репортаж.

Чтобы попасть в свои "родные" "Вести" на РТР, материал вместе с журналистами ехал сначала на БТР от площади Минутка до аэропорта Северный, оттуда летел на вертолете до Моздока, затем, разбрызгивая лужи, мчался на уазике до станции космической связи.

В маленьком вагончике связистов быстро надиктовывается прекрасный, полностью соответствующий действительности текст об увиденном. Перегон материала в Москву. Все облегченно вздыхают. Успели!

В двадцать часов, в том же вагончике, сбившись в кучу у маленького экрана монитора, ждем "Вести".

Строгий взгляд и каменный голос популярной ведущей изрядно диссонировал нашему настроению. А вот и наш репортаж!

Но что это? Картинка, видеоряд наши. Те же ребята, улыбающиеся лица, гитары, песни. Но текст! "Как сообщил начальник штаба… Масхадов… отряд моджахедов атаковал федеральные войска на площади Минутка… Есть значительные потери...".

В вагончике не вскрик, не вздох, а какой-то шквал возмущения и удивления. В центре его, конечно, ни в чем не повинный Сладков.

- Саша - что это?

В течение часа он, удивленный не меньше нас, дозванивается до "Вестей". Ведущую долго не подзывают. Она, якобы, активно готовится к двадцатитрехчасовому выпуску. Наконец виновница подходит к трубке. В вагончике станции космической связи как такового телефона нет, и поэтому все звучит в громкоговорящей трансляции.

- Что произошло? - спрашивает Сладков. - Какое там нападение? Какие моджахеды? Я вернулся оттуда сорок минут назад и все сам видел!

- Так надо. Не твое дело. Не мешай работать. У меня через час следующий эфир!

В конце разговора голос ведущей очень напоминал дамасскую сталь. И никакого сомнения в своей правоте! Так надо, и все.

Явно, что сейчас там, в теплой и безопасной студии "Вестей", никого не интересовало, что происходит на самом деле в Грозном. Шла своя, информационно-политическая игра, не имеющая никакого отношения к объективному освещению действительности.

Но как можно не доверять собственному, опытному и надежному корреспонденту? Военные журналисты и сотрудники станции связи бурно возмущались услышанным. Выпуск в 23 часа фактически повторил прозвучавшую ранее информацию. Телезрителей опять обманули.

На следующий день Сладков все-таки дозвонился до одного из руководителей службы информации РТР. Отчитав журналиста за то, что он лезет не в свое дело, высокий начальник, работавший на государственном канале (!), закончил разговор словами: "И вообще, глаз у тебя замылился!".

Через несколько дней испытанную, прекрасно понимавшую характер происходившего группу Сладкова спешно заменили на журналистов из Санкт-Петербурга.

- Это ничего, вы еще молодцы, долго продержались, - сказал я тогда Сладкову на прощанье. - Вот Ярошевского за один репортаж больше сюда не пускают.

Действительно, в первые дни января 1995 года его материал разительно отличался от всего крикливого и суетливого информационного "шума". Корреспондент нашел мужественнейших вертолетчиков (хотя, наверное, вертолетчики другими и не бывают) и пролетел на бреющем над аэродромом, заваленным десятками разбитых после удара российской авиации дудаевских реактивных самолетов.

Это вооружение учебного авиационного полка, оставленное в свое время на территории Чечни, очень беспокоило российское командование. Удар штурмовой авиации был лихим и безошибочным. Результаты - живописно наглядными.

Но, наверное, горы поверженной военной техники противника никак не вписывались в информационную стратегию канала. В отличие от регулярно мелькавшего на экранах изображения сгоревших еще в прошлом году российских танков, видеоряд с поверженной авиацией сепаратистов так больше и не появился в эфире. А собкор - несмотря на все усилия - в Чечне.

Через некоторое время прилетевший из столицы коллега, служивший в одном из подразделений технического контроля, поведал мне о неком воздействии из Чечни, производимом одновременно с произошедшими событиями через посредника на небезызвестного заместителя руководителя информационной службы одного из каналов российского телевидения… Многочисленные факты сразу же сложились в единую систему. Блокада наших информационных сообщений ("мы официоз не даем"). Снятие с эфира подряд нескольких ярких и сильных программ о Чечне, подготовленных Олегом Аксеновым и рассказывающих о реальных деяниях сепаратистов. Многократный, зомбирующий повтор в каждой новостной программе фактически одного и того же видеоряда, состоявшего из сгоревшей в прошлом году российской техники и давно не соответствующего действительности.

В общем, было все, кроме, очевидно, той самой объективности, за которую на словах так активно боролись. Правда, к великому сожалению, чаще всего именно она оказывалась наиболее беззащитной.

За десять прошедших лет очень многое изменилось в нашей жизни. Стало очевидным и бесспорным то, что в 1995 году вызывало отчаянные споры.

Истина, пусть с огромными страданиями, но все-таки до-стучалась до многих сердец.

Однако тревога не уходит. История учит нас, что деяние не повторится, либо когда за него получено воздаяние, либо когда прошло покаяние.

Ни того, ни другого не произошло в течение прошедших десяти лет. Не было не только ни воздаяния и покаяния за тогдашнее антинациональное насилие над российским общественным сознанием, но даже дискуссии об их необходимости.

Да, изменилась в стране внутренняя политика. Некоторые вчерашние бодрые очернители власти дружно последовали за ней, умело оттолкнув многих подлинных сторонников.

Но не получится ли так, что когда ситуация по каким-нибудь причинам изменится, то по велению дирижерской палочки невидимого дирижера мы вновь неожиданно получим деморализующе-разрушающее "свободное и независимое освещение" жизненно значимых для страны процессов?


ФРЕКЕН БОК

Так мои сотрудники называли между собой корреспондентку радио одного из скандинавских государств. Высокая, грузная, довольно внятно говорившая по-русски, одетая, как будто она собралась на прогулку по Стокгольму, то есть совершенно не пригодно для поездки в воюющий город.

Своей беззащитностью она настолько выделялась среди журналистов - ветеранов горячих точек, что я принял решение обязательно помочь досточтимой жертве профессии. Тем более, что все необходимые аккредитации у Фрекен Бок были в полном порядке.

- Какова цель вашей поездки?

- Господин Ворожцов! Мне обязательно надо побывать в Грозном. Я должна вести оттуда репортаж!

- Хорошо! Завтра, если будет летная погода, мы летим в Грозный на вертолете.

Как назло, следующим утром на весь регион лег сильнейший туман. Даже автомашины двигались еле-еле. Авиация, естественно, не летала. И тут я в полной мере столкнулся со знаменитым скандинавским менталитетом!

Диалог велся в ситуации, когда на летном поле моздокской базы мы с трудом различали друг друга в белой пелене.

- Господин Ворожцов, но вы же обещали, что отвезете меня в Грозный!

- Вы же видите, какой туман! Авиация не летает. Как только туман рассеется, мы полетим.

- Вы меня обманули! Это трагедия! У меня анонсирован репортаж из Грозного! Вы меня обманули! Господин Ворожцов, вы же обещали! Вы обманули! Я не могу обмануть своих радиослушателей!

После сорока минут подобного бессмысленного разговора, поняв окончательно, что ни логика, ни здравый смысл в этой ситуации не работают, я, чтобы разрешить назревающий "международный конфликт", поклялся, что завтра она вылетит во что бы то ни стало.

На мое счастье, на следующий день стояла прекрасная погода. Журналистский пул бодро взгромоздился в два вертолета и отправился в Грозный.

- Куда повезем их? - спросил меня Виктор Титков, возглавлявший в тот период пресс-центр в городе.

- Эта дама из Скандинавии здесь впервые. Надо показать побольше: как налаживается жизнь в городе, что здесь раньше творилось. Едем на площадь у дворца, потом Старопромысловская комендатура, пост ОДОН (отдельной дивизии оперативного назначения внутренних войск МВД России) и т.д.

Поехали. В середине поездки мы остановились на большой площади. Это было довольно безопасное место, и с него журналисты чаще всего выходили в прямой эфир.

Занятый многочисленными проблемами, я сначала вообще не понял вопроса нашего молодого сотрудника, владевшего несколькими иностранными языками и всего третий день находившегося в городе.

- Владимир Петрович, как это понимать?

Оглядываюсь.

Наконец-то развернув и настроив телефон космической связи, Фрекен Бок внезапно извлекла из кармана своего плаща несколько страниц отпечатанного на очень редком тогда цветном принтере текста и бойко принялась их зачитывать.

- Ну и как? - спросил я своего сотрудника.

- Кроме слов, что я нахожусь в центре Грозного и вижу перед собой развалины, больше ни одного слова правды! Ничего даже похожего на происходящее! И ради этого стоило так рваться в Грозный?

- Наверное, стоило. Так ее информация выглядит достовернее.

- Владимир Петрович! Что, вот так и информируется Европа о происходящем у нас? Это и есть ее свободная и независимая пресса? От правды, что ли, или истины независимая?

Молодой сотрудник, недавний выпускник гуманитарного вуза, он всего третий день был в командировке и, воспитанный на лучших традициях демократической прессы, просто никак не мог понять, что происходит.

- Алексей! - сказал я тогда. - А ведь эта женщина по-своему совершила подвиг. Представляете, приехать из одной из самых благополучных стран Скандинавии в Россию. Как, наверное, за нее волнуются ее друзья и родственники, может быть, даже внуки. Добиться всех необходимых аккредитаций. Самолетом летела, наверное, до Минеральных Вод. Оттуда до Моздока. В городе все гостиницы заняты военными. Значит, живет на съемной квартире. На авиабазу едет, естественно, на частнике. По грязи пешком до пресс-центра. На боевом вертолете в бреющем режиме до Грозного. В БТР по покореженному городу.

- Возможно, вы правы, Владимир Петрович. Наверное, она просто не могла сказать то, что видела на самом деле. Хотя, конечно, прекрасно все поняла. Только, все равно, зачем тогда все ее усилия?

Внезапно прозвучала команда на дальнейшее движение.

Вопрос так и остался без ответа. Для молодого лейтенанта, только начавшего служить, это был первый, но профессионально талантливый вывод.

И никакие скандинавские стенания о свободе слова, подумал я, больше никогда не убедят его в ином, кроме того, что он сам с немалым для себя удивлением обнаружил в этот "момент истины" на разбитой снарядами грозненской площади.


ЧТО ЭТО БЫЛО?

Первая информация задавала больше вопросов, чем давала ответов. "Под Червленой узловой (железнодорожной станцией) обстрел. Иностранный корреспондент убит. Российский журналист ранен".

Быстро проверяем списки аккредитованных. Нет у нас никого в этом районе. Опять стрингеры через Ингушетию пролезли! Все деньги зарабатывают! Но кто же в кого стрелял?

То, что мы узнали дальше, составляет загадку, от решения которой очень многие старательно пытаются уйти уже не один год.

Сначала только факты. Пробывший некоторое время в Грозном фотокорреспондент "Российской газеты" втайне от главного редактора собрал в Москве группу журналистов, включая и иностранных, и подпольно, не получив всех необходимых документов и регистраций, вывез их в Чечню. Группа, судя по всему, набиралась большая, но в последний момент некоторые из собиравшихся не рискнули ехать.

Причем прибыли они не в воюющий Грозный, не в районы, контролируемые сепаратистами, а в сравнительно тихий участок равнинной Чечни. Ночь провели в гостях у бойцов батальона железнодорожных войск, которые тепло встретили и накормили гостей.

Рано утром, часов около шести, гости заторопились, перешли по железнодорожному мосту на противоположный берег Терека и, устроившись на пригорке, начали извлекать свою аппаратуру.

По установленному графику в это время через мост должен был проследовать бронепоезд железнодорожных войск с теми самыми солдатами, у которых отдыхали журналисты.

В этот момент навстречу выезжавшему со станции бронепоезду с противоположной стороны моста внезапно вылетел заминированный локомотив, ведомый юным террористом-смертником. Никто не знает, о чем думал он в последние секунды жизни. Но, видимо, объективы фотокамер были приняты им за оптические прицелы.

Длинная очередь из кабины тепловоза. Корреспондент популярного немецкого журнала Йоган Пист был убит, организатор сего "мероприятия" из "Российской газеты" получил ранение в бедро.

К счастью, российский военный состав задержался с выходом со станции. Запланированной трагедии не произошло. Погиб только террорист-смертник. При осмотре под мостом обнаружили несколько подвесок из противотанковых мин. Очевидно, что диверсия тщательно готовилась. И произойди все, как задумывалось, разрушающиеся пролеты моста рухнули бы, унося с собой вместе с локомотивом смертника остатки разлетающегося бронепоезда и его экипажа. Съемки могли бы получиться не только эксклюзивными, но и эффектными.

После взрыва начался обстрел со стороны террористов, прикрывавших действия смертника, но один из бойцов-железнодорожников, рискуя жизнью, вытащил раненного корреспондента "Российской газеты" из-под огня и тем самым спас его.

Оперативная информация о намерениях сепаратистов перенести активность в равнинные и весьма спокойные для того времени районы республики начала поступать к нам с конца января. После ряда серьезных поражений в Грозном как военное ичкерийское руководство, так и удуговская пропагандистская машина остро нуждались в демонстрации успехов. Взрыв широко известного и очень важного для коммуникаций железнодорожного моста был как никогда важен как с военной, так и рекламной точки зрения.

Поскольку иностранный журналист погиб от рук не российских солдат, а сепаратистов, то скандал очень быстро поспешили замять. Даже всегда дотошные немецкие журналисты не стали разбираться в весьма туманных подробностях.

Организатор мероприятия упорно утверждал, что все произошло совершенно случайно. Просто имели место трагические совпадения. Что с Удуговым он вовсе не дружил. Что на Червленую попали совершенно случайно. И позицию на том берегу в столь раннее время заняли тоже совершенно внепланово.

Меня активно убеждали, что нельзя не верить журналисту, который вынужден был (!) обмануть "зловредную" женщину - главного редактора "Российской газеты", подумать только, не отпускавшую его в эту совершенно немотивированную для издания командировку, якобы ради выполнения им некоего высокого профессионального долга. Наверное, главный редактор не журналист, подумал я тогда. Или долг не тот?

Конечно, очень хочется верить людям. Но с каждым годом, когда я мысленно обращаюсь к этой истории, меня все сильнее одолевают сомнения. Уж очень странно все это совпало.

И если подозрения моих коллег верны, то как можно относиться к людям, которые спокойно погостили у солдат, по-русски щедро поделившихся с ними последним, а потом с таким же спокойствием отправились снимать, как их сейчас будут убивать?

Так что это было? Если нет ответа, то явление не стало уроком. А если это не урок, то может оно еще раз повториться?

В который раз спрашиваю себя и не нахожу ответа: так что это было - журналистика или соучастие в убийстве?


"МОВЛАДИ НАСЛЮНЯВИЛ"

Беседую с известной телевизионной журналисткой, вспоминаем первую чеченскую войну, Буденновск, общих друзей, их судьбы, удачи и ошибки.

Как-то само собой разговор выходит на некоторые финансовые факторы и их влияние на освещение проблемы.

- Ну, вы-то, Владимир Петрович, прекрасно знаете, кто мой муж. Мне уж точно Мовлади не слюнявил!

- О вас я и не говорю. А В.? (Журналист, достаточно часто бывавший в Чечне и крайне субъективно освещавший события, его работу мы как раз и обсуждали.)

- Ну, вы должны его понять. Он же недавно в Москве, чужой. Женился, дети. Денег нет. Жить и то негде было.

- Ну а много ему Мовлади "наслюнявил"?

- По крайней мере, он купил себе прекрасную квартиру в … (далее следует наименование весьма престижного московского района).

Как юрист, воспитан на том, что виновность может доказать только суд и только с помощью специальных процедур. Но преступление никогда не бывает без следов. Тем более "слюнявое". В любом коллективе всегда знают, кто берет, а кто нет.

А в таком корпоративном сообществе, как журналистика, уж точно не утаишь, кто и на чем заработал.

Но вот понять и "войти в трудности" никак не могу. Это ведь современная версия того самого вечного вопроса о "тридцати сребрениках". И решить его может каждый только сам. А оценить, получив необходимую информацию о проблеме, очевидно, должно все наше общество. Ибо немало у нас людей, у кого очень плохо и с зарплатой, и с квартирой, и со многим другим, определяющим сегодня социальный статус человека, но упорно хранящих то святое, что продавать просто нельзя.

Ум лукав. Он найдет сотни способов оправдать предательство. Но сущность содеянного, сколько ни оправдывайся, от этого никоим образом не изменится.


ВЫ ПЕРЕБЬЕТЕ НАС, КАК ЦЫПЛЯТ

Переговоры, состоявшиеся 13 февраля 1995 года в здании ингушского аэропорта в станице Слепцовская, можно было тогда назвать историческими. Незадолго до этого российские войска смогли рассчитать точное время смены боевиков на грозненских позициях и нанести артудар. Потери сепаратистов были огромны.

- Ты пойми Шамиля, - сказал мне тогда Аслан Масхадов, - у него почти половина абхазского батальона погибла. Он же ребят у матерей взял. Надо хотя бы тела привезти. Он должен это сделать. Ребята их прикопали, чтобы ваши не нашли. Но они сами места помнят и найдут. Вы только машины под тела пустите.

В маленькой и тесной комнате за столом сидели генералы Куликов и Квашнин, представитель Генерального штаба и я. Напротив худощавый, подчеркнуто аккуратный и гладко вы-бритый Масхадов, угрюмый Басаев и приехавший несколько позже, хромающий из-за ранения в ногу несгибаемый Гелаев.

- Он на елизаровском аппарате, запаздывает, - сказал Басаев.

Сами переговоры требуют отдельного рассказа, в том числе и как летопись утраченных возможностей. Но один эпизод заслуживает того, чтобы о нем поведать отдельно.

- Аслан! - сказал один из наших генералов. - Смотри, что творится, сколько мирных людей гибнет! Давайте договоримся твердо, установим зоны, в которых боевые действия вестись не будут. Представляете, сколько невинных жизней мы спасем?

Наши собеседники отреагировали почти одновременно. Один из них выстроил известную комбинацию из пяти пальцев с особой ролью большого.

Масхадов, усмехнувшись, сказал:

- Если мы выйдем из городов, вы перебьете нас, как цыплят. А так вас "перебьют" ваши правозащитники!

В перерыве спрашиваю у Анатолия Сергеевича Куликова: в какой мере можно говорить об этом журналистам с учетом конфиденциальности проходящих переговоров.

- Какая конфиденциальность, когда Басаев, по-моему, уже тридцатое интервью дает!

Возле здания аэропорта толпится внезапно появившаяся большая группа журналистов.

- "Назрановский пул", точнее, "удуговский", - говорит мне находившийся на улице сотрудник, - все продудаевские!

Ну что же, посмотрим.

Узнаю знакомые по Москве лица. Много представителей зарубежных СМИ. Хотя собственно иностранцев из дальнего зарубежья не так уж много. В основном это граждане СНГ и Балтии, работающие на известнейшие международные информационные и телевизионные агентства и каналы.

Начинаю рассказ о переговорах.

Но и россияне, и наша позиция их не интересуют. Основной вопрос: когда выйдут Басаев и Масхадов?

Все равно подробно рассказываю им об идее зон, свободных от боевых действий, о том, как важно было бы принять нашу инициативу, хотя бы как предмет для обсуждения, реализовать ее в нескольких населенных пунктах, сколько ни в чем не повинных людей можно было бы спасти от мучений и смерти.

Пул лениво слушает, кто-то даже что-то записал. Слава Богу, думаю, может, хоть в чем-то наша позиция будет ясна необолваненным людям.

Вернувшись в Моздок после переговоров, ни в одном из обзоров прессы не нашел даже упоминания о нашем предложении!


ТОНКОСТИ ПЕРЕВОДА

Посол одной из ведущих европейских стран поспешно прибыл в здание МВД России на улице Житной в сопровождении только переводчицы, степенной, уже много лет работающей в сфере перевода женщины.

Повод для субботней встречи был весьма важен: ход освобождения похищенного в Чечне гражданина этой страны.

Дипломат сразу заявил, что вопрос находится под личным контролем президента его страны и регулярно ставится во время всех личных встреч и бесед руководителей обоих государств.

- Что делается МВД России, чтобы освободить нашего гражданина?

Не спрашивая у посла, что делал этот гражданин в Чечне, пока его не похитили, министр начал подробно отвечать, естественно, не вслушиваясь в тонкости "посольского" перевода. А он оказался очень интересным. Все термины, произносимые министром: террористы, бандиты, убийцы (когда речь шла о конкретных зверских казнях заложников) с завидным постоянством переводились как "повстанцы" и "борцы за независимость". Не выдержав в очередной раз столь своеобразной трактовки, я возмущенно замотал головой. Министр принял мою реакцию на свой счет и раздраженно спросил:

- Вы с чем-то не согласны, товарищ генерал?

- С вашими словами я полностью согласен, товарищ министр, а вот с переводом нет.

Пока я объяснял министру суть происходящего, посол удивленно обратился к переводчице:

- Из-за чего они спорят?

- Этот ортодоксально настроенный генерал требует, чтобы я называла повстанцев террористами. Это же смешно!

- Да, конечно. Вы правы.

Напомню, что посол приходил просить о содействии в освобождении похищенного в Чечне соотечественника, за которого похитителями заодно был запрошен огромный выкуп. Казалось бы, это не должно было гармонировать со светлым образом борцов за свободу.

Но преодолеть идеологические стереотипы и пропагандистские штампы оказалось не под силу даже опытному дипломату, в том числе и в качестве дипломатической вежливости. Какие же инструкции были даны послу по этому поводу? Об этом можно только догадываться.

Анализируя потом многие заявления и публикации, я пришел к одной, весьма простой мысли: "А может быть, действительно, надо только правильно все переводить? И все сразу станет на свои места!"

Перед празднованием шестидесятилетия Великой Победы Госсекретарь США К. Райс по дороге в Москву заявила, что ее тревожит состояние дел со свободой прессы в России. Очень умная, жестко практичная женщина, уж она-то точно знает, что вопрос новых тенденций в свободе прессы всегда есть вопрос передела власти тех, кто ею управляет.

Не обязательно владеть описанными фактами работы в России скандинавской и восточноевропейской журналисток, корреспондента, сопровождавшего активно "пропиаренного" правозащитника, многими другими известными или умело скрытыми примерами. Но уж технология-то свободы слова всегда прекрасно известна любому опытному и не наивному политику.

А вдруг и здесь дело только в особенностях словоупотребления и тонкостях перевода? Тогда фраза о тревоге за положение дел со свободой слова в России легко транслируется в суждение об озабоченности за нынешнее содержание российских СМИ. Все становится ясно, понятно и логично. Даже "ортодоксально" настроенному генералу. И тогда я полностью готов согласиться с этой обаятельной, духовно сильной и вызывающей безусловное уважение женщиной.


СПЕКТАКЛЬ В ЧКАЛОВСКОМ

Ранний утренний доклад подчиненного прозвучал тревожно:

- Нахожусь у КПП аэропорта Чкаловский.

Ну вот, думаю, опять что-нибудь напутали с пропусками!

- Что, вас не пускают?

- Да нет, пускают, все в порядке. Только тут спектакль готовится!

- Что за спектакль в Чкаловском?

- У КПП стоит депутат Ковалев. С ним большая группа журналистов. Заявляет, что хочет дождаться министра обороны Грачева и вместе с ним лететь в Моздок.

- Так он что, не улетел еще? Он же должен быть в Страсбурге?

- В том-то и дело. Там же все анонсировано, можно сказать, что в Совете Европы на каждом заборе афиши развешены про его мероприятие. Но стенания в Страсбурге у него запланированы на послезавтра. Вылет во Франкфурт завтра. Летит, похоже, "Люфтганзой". Так вчера сотрудники протокола говорили. Видимо, платила не Дума. Тогда деньги немецкие. А немцы марки считать умеют. Значит, он должен быть там вовремя.

- Спектакль?

- Явный!

План рождается моментально. Позвонить коллегам в Министерство обороны, предложить свой сценарий представления. "Машина останавливается. Министр выходит и препровождает депутата на глазах всех присутствующих журналистов к себе в машину, и все мы наблюдаем: как же правозащитник будет, извиваясь, выкручиваться из этой ситуации".

Знакомый генерал из приемной министра обороны по-военному коротко отказался от предложенного мною плана:

- Да ты что! Да Павел Сергеевич с ним на одном поле… не сядет!

Звоню в машину генерал-лейтенанту Геннадию И. - помощнику министра обороны, человеку, обладающему великолепным мышлением, прекрасной интуицией и удивительным умением моментального анализа ситуации. Он действительно способен принять и успешно реализовать самое нестандартное решение.

- Геннадий! Если Павел Сергеевич не согласится, выйди ты или пошли кого-нибудь из пресс-службы. Представляешь, какой концерт будет!

- Петрович! Где ты был раньше? Мы уже в самолете на рулежке. Когда проезжали КПП - видели толпу, но не обратили никакого внимания. Сейчас там постоянно народ толпится.

После того как автомобиль министра миновал КПП, Сергей Адамович совершил запланированное осуждение власти, а затем достал из кармана своей новенькой серо-коричневой дубленки пачку заранее заготовленных и прекрасно отпечатанных лазерным принтером жалоб-заявлений о том, что его ну упорно не пускают в Чечню, и начал бойко раздавать их журналистам.

- Ну что там происходит? - спросил я во время очередного доклада находящегося у КПП сотрудника.

- "Рояль в кустах" распространяет. Точнее, "рояль из дубленки". Владимир Петрович, ну как же так можно! Он ведь точно ехать в Чечню не собирался. Правозащитник! Ведь солгавший раз солжет не единожды!

Не вдаваясь в философско-этические дискуссии, спрашиваю:

- А журналисты как? Кто-нибудь обратил внимание на явную заготовку?

- Что вы, все дружно единодушны и поддерживают страдальца!

На следующий день Ковалев все-таки благополучно улетел… в Страсбург.

  • История


Яндекс.Метрика