Тезисы ненаписанных мемуаров

Ворожцов В.П.

Владимир ВОРОЖЦОВ,

генерал-майор внутренней службы

 Владимир ВОРОЖЦОВ, генерал-майор внутренней службы<br>
 

Автор В.П. Ворожцов познал войну во всех ее проявлениях: терял боевых товарищей, видел гибель врагов. Сам не раз находился на острие смертельной опасности, как журналист освещая боевые действия в Чечне в середине девяностых.

В предисловии к «Тезисам ненаписанных мемуаров» В.П. Ворожцов отмечает, что «знать надо обо всех идеях, как бы мы к ним ни относились, анализировать их и использовать их достоинства и недостатки в своих целях. В то же время исторический опыт неоспоримо свидетельствует, что учиться на допущенных ошибках необходимо. Иначе потихоньку забытая и умело затаившаяся кровожадная гидра через десятилетие может внезапно вновь поднять свою голову и принести новые неисчислимые страдания».

( Продолжение. Начало в №1, 2007).

ЗНАКОМЫЕ ВСЕ ЛИЦА


Большая группа российских и зарубежных журналистов после беседы с руководством Старопромысловской комендатуры выходила за ряды колючей проволоки внешнего ограждения. Вдруг размеренный ход мероприятия был нарушен. Две женщины бросились к иностранцам и начали активно делиться с ними своими бедами.

Обреченно взглянув на сложившуюся ситуацию, я уже почти прошел мимо, оставив для контроля обстановки одного из своих сотрудников. Но что-то уж очень знакомое показалось мне в голосе и интонациях обеих женщин. Присматриваюсь повнимательнее, заглядывая через частокол микрофонов и видеокамер.

Да это же те самые женщины, которые в одном из лагерей чеченских беженцев в Ингушетии два дня назад трогательно рассказывали нам леденящие души истории о том, как они бежали из Самашек и как над ними издевались российские солдаты!

Теперь оказалось, что они все это время находились в Грозном, никуда не выезжали и лично видели уже совсем другие, еще более ужасные, зверства россиян.

Однако на этот раз были и отличия. На них, в частности, отсутствовали наишикарнейшие норковые шубы. А та, что повыше и покрупнее, сняла с шеи несколько золотых цепей, каждая из которых была, наверное, толщиной в мизинец.

Видимо, кто-то из дирижеров этой системы пропагандистских спецмероприятий понял, что подобный облик не совсем гармонирует с душещипательными рассказами о претерпеваемых ими немыслимых лагерных лишениях.

Похоже, с кадрами у них стало плоховато, подумал я. Используют одних и тех же.

А, вот еще почему они так повторились! Журналисты из Назрани обычно не приезжали в Моздок и, тем более, через него не заезжали в Грозный. Просто они подумать не могли, что будут одни и те же журналисты и тут, и там.

Речь обеих выступавших женщин была удивительно искренней и эмоциональной. Слезы текли потрясающе натурально. И если бы я сам не слышал пару дней назад совершенно другие истории, рассказанные этими же дамами в середине палаточного лагеря, то разрыдался бы, наверное, от гнева и сочувствия. Воспылал бы ненавистью к российским войскам за детей, якобы повешенных на рамах школьных окон, невинного и беспомощного старика, убитого на пороге собственного дома, и тому подобного нагромождения «голливудских» ужастиков.

Журналистский рой старательно внимал и записывал. Однако когда речи пошли по кругу и стали повторяться по третьему разу, строй начал редеть.

— Что, знакомые все лица? — обратился я к российскому телевизионному оператору, работающему на одну из ведущих мировых телекомпаний.

Наиопытнейший ветеран, наверное, всех мыслимых горячих точек последнего десятилетия, хорошо знакомый мне еще по Карабаху и Цхинвали, он проворно упаковывал в футляр свое боевое «оружие» — видеокамеру.

— Да, по-моему, уже четвертый раз их пишу. Только раньше они все в Ингушетии околачивались. В Грозном первый раз вижу.

— Под шефиню твою подтянули?

В этой поездке в Ингушетию и Чечню впервые участвовала шеф Московского бюро этой телекомпании.

— Похоже.

— А шефиня-то твоя, неужели их не узнала? Сама же у них уже интервью брала в лагере беженцев. Что, опять будет репортаж готовить о страданиях мирных аборигенов от российских «зверей»?

— Работа у нее такая… А потом, что вы обижаетесь? Ну, загоните сюда пару таких же кликуш, и пусть они рядом живописуют о жертвах дудаевцев!

— А ты гарантируешь, что твоя шефиня и ее свита в следующий раз столь же единодушно моих людей не узнают?

Он усмехнулся и ничего не ответил. Мы пожали друг другу руки, и ветеран журналистики горячих точек, одетый в обычную куртку и вязаную черную шапочку, бросился догонять живописную группу иностранных телевизионщиков. Облаченные в новенькие темно-синие бронежилеты и каски натовского образца такого же цвета, обвешенные современнейшей аппаратурой, они весьма экзотично смотрелись на фоне грозненских развалин.

Для их российского коллеги по свободе слова бронежилета, похоже, не нашлось.

Через семь с лишним лет эта история вспомнилась мне совершенно в ином контексте. В той же Ингушетии, совершая очередной наскок на беженский лагерь, дотошливый лорд Джадд внезапно заглянул в мусорную яму. Как назло, она оказалась завалена буханками заплесневелого хлеба, горой еще каких-то испортившихся продуктов и недоеденных объедков. Вслед за лордом в столь необычное для журналистики место уткнулись несколько видео- и фотокамер. Конечно, весь этот благоухающий натюрморт ну никак не тянул на образ безумно голодного существования.

Через несколько минут все тот же лорд под объективами многочисленных видеокамер с подчеркнутым вниманием выслушивал очень похожие на те, грозненские, жалобы на ужасно голодное существование в этом самом лагере и активно кивал головой.

В Чечне очень много действительно несчастных людей. Немало их мучилось и продолжает мучиться в беженских лагерях. Но вот интересная особенность: обычно они не умеют говорить о своих проблемах, стесняются, а иногда и боятся. Вот почему самое страшное, когда пытаются паразитировать на горе: в результате окружающие перестают верить в первую очередь тем, кому на самом деле плохо.

<<ВСЕСИЛЬНАЯ РУКА НЕВИДИМОГО ДИРИЖЕРА>>


— Завтра к нам Ковалев приезжает, правозащитник. Встречай сам, — сказал мне командующий группировкой.

Правозащитник приехал только через день, окруженный свитой из полутора десятков российских и зарубежных журналистов с семью профессиональными видеокамерами «Бетакам».

Пока вся эта шумная команда размещалась у здания штаба, ко мне с видом человека, узнавшего страшную тайну, подошел моздокский корреспондент ИТАР-ТАСС. Трудолюбивый, старательный, очень бережно обращавшийся с информацией, профессионал-арабист, он при получении новых данных становился похож на тигрицу, нежно, но цепко несущую своих детенышей в зубах.

— Я знаю, почему Ковалев не приехал вчера и опоздал на день! Его машина задавила маленького ребенка, когда он мчался сюда правозащитничать. Об этом мне рассказали ингушские милиционеры.

— Да, это так. Нам вчера вечером уже сообщили.

— Я пошел передавать. Это же такой эксклюзив!

— Передавайте. Но не думаю, что этот материал пропустят.

— Да вы что! Это же новость.

Часа через три встречаю его у «домика Егорова», в котором мы расположили пресс-центр.

— Владимир Петрович! Откуда вы знали?

— Ваш материал не пропустили?

— Да. На главном выпуске! Сказали, что эта новость не заслуживает внимания.

Что было можно тогда ответить искреннему профессионалу? Что дело не только в сговоре сопровождавшей Ковалева журналистской свиты. Дело в мановении дирижерской палочки невидимого миру дирижера, коему тогда послушно подчинялись многие государственные и негосударственные «свободолюбивые» СМИ.

А если бы это была машина не Ковалева, а Грачева, Ерина, Степашина? Неужели СМИ повели себя так же? Вот вам загадка для игры на самого догадливого. Догадайтесь.

Ковалева сопровождал молодой американец лет двадцати семи, достаточно свободно говоривший по-русски. Он оказался телевизионным корреспондентом информационного агентства Ассошиэйтед Пресс. Судя по тому, как он работал, было ясно, что журналистика все же была одной из его основных профессий.

— У вас есть замечательная возможность, — сказал я ему. — Мы летим зачищать подвалы дудаевского дворца на главной площади Грозного. У меня сейчас нет «Бетакама». Только «Супервэхээс» (тип полупрофессиональной видеокамеры). Я приглашаю вас с собой. У вас будет абсолютный эксклюзив.

Американец мучительно раздумывал, кому-то долго звонил. Было видно, как ему хочется оказаться в гуще событий, поймать журналистскую удачу. Наконец он подошел ко мне с совершенно неамериканским, потухшим взглядом и отсутствующей улыбкой.

— Сэр, я созвонился. К сожалению, я не могу лететь с вами. Мне необходимо обязательно сопровождать господина Ковалева.

Вспомнилось, как в январском Грозном депутат Государственной Думы и уполномоченный Президента России по правам человека Сергей Ковалев, находясь среди руководства боевиков, призывал сражающихся бойцов сдаваться сепаратистам. Интересно, подумал я, если бы член палаты представителей конгресса США, сидя рядом с аятоллой, уговаривал бы агентов ЦРУ, окруженных в Тегеране, немедленно сдаться, то до какого ближайшего электрического стула корреспондент бы его сопровождал?

Когда в аварию попала машина тогдашнего главы Центробанка России Геращенко, даже самый ленивый журналист немедленно разразился материалом на эту тему…

ПРОСТИ МНЕ, ГОСПОДИ, ПРЕГРЕШЕНИЯ МОИ


Во всем многообразии людей и лиц, калейдоскопом охватывающих любого, кто в январе-феврале 1995 года попадал в Грозный, этот человек выделялся безусловно. Плотного телосложения, с лицом, не чуждым земных искушений, с взъерошенной клочковатой бородой, хромающий, с сучковатым посохом в руках и странным сочетанием неновой рясы и нового, только что подаренного ему камуфляжа.

Наш батюшка, как сразу сказали мне. Единственный православный священник в воюющей группировке.

Профессиональный долг берет свое. Лихорадочно вспоминаю, какие из семинаристских предметов в атеистические годы учил в университете. Литургика, апологетика, гомилетика, патристика, пастырское и сравнительное богословие. Ну, для начала хватит.

— Где, батюшка, учились, в каких храмах служили? Под чьим вы омофором?

Вдруг по ходу беседы я начинаю все более явственно сознавать, что передо мной явный расстрига, никому он не подчиняется и строго канонически все совершаемые им таинства нелегитимны. Казалось бы, надо немедленно и во всеуслышание об этом заявить. Но смотрю на окружающих его молоденьких солдат-ребятишек с закопченными лицами, черными от несмываемой грязи руками и доверчиво светящимися глазами. Какое им дело до каноничности, если за двести километров вокруг нет ни одного человека духовного звания? На всю воюющую группировку.

До сих пор считаю, что фактически оставить по тем или иным внешним причинам воюющую группировку без духовного окормления было огромной и, во многом, невосполнимой ошибкой всех основных конфессий, действующих в России.

Ничего и никому я тогда не сказал. Ибо уверен, что всемогущий Господь не может не считать крещенными, исповедованными или соборованными этих ребят, наиболее близко тогда стоявших к Богу.

Любой священник мог бы только мечтать о таких искренних и беззаветных прихожанах.

Общаясь с ними, наверное, менялся и сам наш чеченский батюшка. Только в экстремальной ситуации в человеке раскрываются те черты, о существовании которых он и сам не догадывался.

Тяжело ступая на больную ногу и опираясь на посох, человек в рясе, надетой на камуфляж, уже подходил к группе солдат, когда на разбитую снарядами и залитую грязью грозненскую площадь влетел БТР. Из открывшегося люка мешковато вывалился ныне почти не вспоминаемый, а тогда печально известный правозащитник Сергей Адамович Ковалев. В окружении разномастной свиты он засеменил к зданию штаба.

И вдруг громкий, с церковным напевом голос, как по мановению, изгнал с площади все шумы.

— Господи, прости мне прегрешение мое! Ковалев, Иуда ты!

Размашисто и картинно перекрестившись, батюшка в нескольких фразах дал блестящую богословскую оценку сущности и последствий Иудиного греха. И описал воздаяние.

До сих пор сожалею, что не догадался записать или дословно запомнить ее. По легкости стиля, образности, лаконичности она достойна была творений Иоанна Златоуста.

Над площадью нависла какая-то нечеловеческая тишина. Возникло ощущение, что даже двигатели боевых машин как-то сами собой заглохли.

Ковалев на глазах съежился и сник, а неизменно сопровождавшие его два моложавых кукловода начали испуганно озираться.

— Господи, прости мне прегрешение мое! — снова повторил человек в рясе. И снова размашисто перекрестился, подняв голову к небу.

Замершая площадь буквально выдохнула рык восторга. Двигатели моментально взревели, десятки молодых солдатских рук легко взнесли батюшку на броню, и облепленные юными телами БТРы унеслись куда-то в полуразрушенные городские закоулки.

Не знаю почему, но данным правозащитникам в этом городе больше не улыбалась удача.

А потом, похоже, она покинула их вообще…

ИМЕЮЩИЕ УШИ ДА УСЛЫШАТ


Двадцатого января 1995 года, вернувшись из очередной командировки, не успел я зайти в свой кабинет в знаменитом здании на Житной, как зазвонил прямой телефон начальника штаба МВД России. Генерал Коваленко, прирожденный штабист и блестящий организатор, как всегда, был краток:

— Послезавтра коллегия по Чечне. Ты докладываешь по информационному обеспечению.

Доклад я писал сам. И чем больше я работал, тем страннее становились выводы.

«В процессе информационного обеспечения контртеррористической операции в Чеченской республике мы сталкиваемся со следующей проблемой.

Деятельность как государственных, так и негосударственных СМИ достаточно эффективно контролируется и системно управляется силами, выполняющими задачи, противоположные поставленным нам руководством Российской Федерации.

Привожу многочисленные конкретные примеры, когда не только официальная информация, но и соответствующая ей объективная информация профессионально честных журналистов блокируется и трансформируется…

Нередко сами эти журналисты подвергаются различным формам воздействия, прежде всего психологического.

В журналистских коллективах создается атмосфера, при которой любая попытка объективно рассказать о происходящих событиях, изложить позицию силовых ведомств наталкивается на многоуровневую и изощренную систему корпоративного осуждения. (Привожу примеры многочисленных дискуссий, в том числе в Доме журналиста.)

При этом активная реклама так называемых пропагандистских успехов и талантов Мовлади Удугова на самом деле есть не что иное, как профессиональное технологическое прикрытие усилий и результатов работы далеко не чеченских дирижеров с целью сокрытия реальных исполнителей.

Информационная служба сепаратистов функционально является всего лишь носящим технический характер исполнительным структурным подразделением, реализующим (с той или иной степенью удачи) получаемые инструкции. Без эффективной поддержки из России и дальнего зарубежья ее работа моментально парализуется.

При этом между отдельными российскими и рядом зарубежных СМИ существует довольно четкая координация в освещении конкретных тем как по содержанию, так по структуре и времени.

С нашей стороны возможности очень ограничены. Небольшая группа активно работающих людей (перечисляю поименно) в Администрации Президента и аппарате Правительства (особенно пул — называю фамилию руководителя), ряд силовиков, журналисты некоторых региональных СМИ (именно благодаря их неангажированности и большей патриотичности являющиеся нашим основным информационным резервом) и крайне узкая группа сотрудников центральных изданий, которые в силу искренности позиций и отсутствия абсолютного императивного контроля иногда пробиваются со своими материалами.

Тем самым, проведенный анализ показывает, что мы противостоим в информационном плане не столько самим сепаратистам, сколько тем российским и международным силам, которые их организуют и поддерживают».

Мне остается произнести последнюю фразу, как министр перебивает меня:

— Не надо, Владимир Петрович, ссылаться на внешние трудности. Следует говорить о том, что конкретно сделано вами. Завтра же вылетайте в Чечню и поправляйте положение дел на месте.

С удивлением слушаю последнюю фразу. Приказ о командировке уже подписан. Все необходимое получено. Даже список борта уже утвержден. Зачем все это?

После коллегии ко мне подходит наш куратор, первый заместитель министра, умница, настоящий милицейский интеллигент, чей вклад в развитие милицейской системы России трудно переоценить.

— Ну что расстроился? Ведь ты единственный, кому министр полностью дал высказаться. Пойми, многие генералы, которые были на коллегии, не понимали до конца, что происходит. Знают, что на самом деле творится одно, а телевизор смотрят, — там говорят совсем другое. Тут у кого угодно голова кругом пойдет. Министр – он мудр. Что он мог еще тебе сказать? Имеющие уши да услышат.

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ЗОМБИРОВАНИЕ


Телефонный разговор с генералом Вячеславом О. начался с совершенно непонятного для меня вопроса.

— Петрович! Ты же военный человек, наш, войсковик, как ты мог такое сказать по телевизору?

Телевизор я, занятый с утра делами, не смотрел и поэтому заинтересовался тем, что могло взволновать умнейшего и опытнейшего генерала, столь уважаемого во внутренних войсках. Не было ни одной операции в первую чеченскую, в которых бы он не перехитрил сепаратистов.

— Так что же я такое сказал? И где?

— Твои сотрудники, как ты сам говорил, записывают все новостные программы. Так что посмотри запись двадцатичасовых «Вестей».

К той беседе с небольшой группой российских журналистов я готовился тщательно. Планировал обсудить проблему, существенно влияющую на долгосрочное функционирование массового сознания, а потому наиболее опасную. Вспомнил труды классиков логического позитивизма, современные достижения лингвистики.

Говорили мы о понятии и слове, о том, как термины влияют на восприятие действительности, формирование личностной картины мира.

— Откуда взялся термин «федералы»? Кто это такие? Что будет, какому нравственному или профессиональному принципу изменит «свободолюбивый» журналист, если скажет так, как это есть на самом деле: российские войска? Понятно, почему некоторые российские журналисты этого боятся. Сказать телезрителям, читателям, слушателям, что это наши с вами родные тульские, рязанские, новосибирские ребята — значит уже определить личностное отношение к ним. Тогда трудно становится ублажать сепаратистов. Одно дело – погибли пять федералов, и совсем другое — зверски убиты пятеро наших российских солдат, ваших соседей, одноклассников, родственников. О федералах легко говорить: какие они, такие-сякие, и тут плохие, и там плохие. О наших, своих российских ребятах сказать уже сложнее, да и не поймут вас люди, для которых, в отличие от некоторых манипуляторов, четко выстроена и пока еще функционирует система опознавания «свой — чужой».

Огромная ответственность журналиста состоит в том, какой образ восприятия действительности он создает у телезрителя, читателя, радиослушателя, используя, а иногда и навязывая, как в ритме тяжелого рока, монотонно повторяя определенные термины, разрушающие традиционную и гармонически соответствующую внутреннему миру человека систему понятий.

Что это за термин — «командующий фронтом»? Понятно, что вы, как черт от ладана, бежите от официальных формулировок типа «лидер незаконного вооруженного формирования». Но почему вы так слепо повторяете столь же официозные наименования сепаратистов: «командующий западным фронтом», «командующий восточным фронтом»? Какой там фронт? Ну, от силы усиленная рота в подчинении! Со всеми ополченцами, арабами и прочими наемниками едва наскребут на батальон. Конечно, все основные полевые командиры выросли в СССР и очень хотят хоть в чем-то сравниться с героями Великой Отечественной войны. Но вы-то должны понимать значение слова «фронт» не только с военно-стратегической, но и с жизненной и психологической точек зрения.

Не хотите банду, похищающую людей, называть бандой. Боитесь. Используйте термин «ополчение, формирование». Но фронт?

Обсудив десятки примеров некорректного, а иногда и просто провокационного использования терминов, проанализировал несколько конкретных передач.

— Вот смотрите, — говорил я. — Вы постоянно используете фразу: «Федеральные войска ведут артиллерийский огонь по жилым кварталам». Создается образ российских садистов-артиллеристов, которые только и мечтают попалить из пушек по жилью невинных, мирных людей. Но вы-то сами прекрасно знаете, что сепаратисты специально размещают боевые позиции и снайперские точки в жилых домах, чтобы спровоцировать обстрелы. И в боевых условиях иногда нет иного пути, как вести огонь. Часто во имя того, чтобы спасти тех же мирных людей, гибнущих от обстрелов сепаратистов. Так что давайте говорить, что есть. Российские войска не ведут огонь по жилым кварталам, они уничтожают огневые точки сепаратистов, целенаправленно расположенные в жилых домах.

Миловидная ведущая «Вестей» гордо улыбалась, предвкушая творческую журналистскую удачу, и торжествующе зачитывала текст:

— Федеральные власти продолжают делать заявления, полностью противоречащие очевидным фактам!

Затем на экране появляется мое лицо и звучит фраза: «Российские войска не ведут огонь по жилым кварталам». И все?

В наступившей паузе на экране разворачиваются живописные панорамы грозненских разрушений.

Вот такая творческая журналистская удача…

ЕВРЕИ ПЛОХО НЕ ВОЮЮТ


Доклад из Моздока от представителя ЦОС (центра общественных связей) МВД России поступил уже поздно вечером.

— Тележурналист, который прилетел по известному вам поручению, вылетает в другую группировку.

— Почему?

— Он сам на этом настоял.

Поскольку я не являлся непосредственным участником данных событий, то пересказываю происходившее, исходя из доклада нашего офицера, мужественнейше прошедшего все горячие точки многострадальной России и вошедшего в Грозный с той самой колонной 31 декабря 1994 года, полковника милиции Евгения Михайловича Рябцева.

Высокопоставленный руководитель МВД России, возглавлявший тогда милицейскую часть группировки, встретил представителя ЦОС, как всегда, критично:

— Что нового в прессе?

— Товарищ генерал, проводимый анализ…

— Можешь не анализировать! Все то же. Всхлипы, вопли и антироссийская пропаганда. Главное — чтобы никто не понял, что здесь происходит на самом деле. Ну и что здесь может поделать один твой московский тележурналист?

— Вы знаете, есть поручение из Москвы оказать ему содействие в доставке в Грозный и в съемках. В Минобороне он уже аккредитацию подписал, теперь необходима ваша подпись.

— Не сможет один человек противостоять системе, пусть и нормальный. Зови его, поговорим.

Во время разговора в штабе началось очередное шевеление. Рация, прорвавшаяся с молокозавода, сообщила о неправильных, по ее мнению, действиях «консервного», а последний начал ссылаться на «драмтеатр». Активно и в разных контекстах зазвучала фамилия Рохлин.

— Рохлин — это кто такой? — спросил тележурналист.

— Генерал, командир волгоградского корпуса. Штаб его сейчас в драмтеатре.

— Объезжай «трех дураков» и увидишь театр. Там и Лева, — хрипела рация.

— А кто Рохлин по национальности?

— Черт его знает! Сколько лет служу — не задумывался. Попов, кто Лева у нас по национальности?

— Говорят, еврей.

— Я лечу к Рохлину! — вдруг внезапно заявляет тележурналист.

— Ты что, сдурел? Все согласовано! Ты летишь к Бабичеву, к десантникам! Ты понимаешь, у Левы пехота.

— Я сказал, лечу только к Рохлину.

Долгая и эмоциональная дискуссия закончилась все-таки победой тележурналиста.

Когда вышли из штаба, Рябцев спросил его:

— Зачем ты все это учудил? Ведь столько сил уже потратили на подготовку твоей поездки!

— Ты не понимаешь! Представляешь, что почувствует вся эта московская либеральная интеллигенция, когда узнает, что в Грозном командует генерал-еврей. И как командует! А евреи плохо не воюют.

Через несколько дней генерал Лев Рохлин стал известен всей стране.

Вот такую версию событий доложил мне тогда человек, который никогда не давал возможности сомневаться в достоверности получаемой им информации.

МУЖИК, ТЫ НА ЧЕМ СИДЕЛ


Первой на войне, в какое бы время года она ни велась, неизменно появляется грязь.

Грязь — везде. На дорогах, в палатках, в машинах, БТР, вертолетах, на обуви и одежде. Кажется, она окружает тебя повсюду и повсюду неустранима. Грязь всепобеждающа, и она победно овладевает всеми воюющими, всеми находящимися рядом, независимо от результатов боевых действий. Кажется, она вездесуща и неистребима, являясь на деле главным продуктом войны. Свежеструганные доски, которыми регулярно выстилают проходы в палатках и столовых, буквально на глазах тонут в ней. Очищенная немалыми усилиями с сапог, она через несколько минут упрямо налипает на них с новой силой.

Прекрасная кавказская земля как-то очень быстро и неот­вратимо превращается в свое особое состояние.

Ведомая какими-то невероятными закономерностями, грязь выплескивается из воюющей республики, и вот ею уже полна даже ранее элитнейшея и совершенно засекреченная моздокская авиабаза, где о таком явлении ранее даже и не подозревали.

Когда грязь объединяется с холодом, они неотвратимо становятся главными противниками любого воюющего человека. Борьба эта нередко приобретает совершенно причудливые формы.

Открытие совещания командиров частей и соединений всей группировки затягивалось. Из-за тумана и прочих технических проблем участники подтягивались с запозданием. В этот январский день 1995 года аэропорт Северный представлял собой невероятно колоритную картину. Многие представляют себе съезд сверкающих иномарками московских чиновников на совещание. На войне каждый командир движется на подчиненной ему боевой машине. Боец же, управляющий ею, обычно хочет утеплить и как-то украсить суровую броню.

В распахнувшемся люке боевой машины десанта сначала появилась голова боевого генерала, а потом стало заметно, что сидели они внутри на чем-то, что очень напоминало ковер.

Влетевший следом на площадь новенький БТР-80 оседлал очень аккуратный и какой-то весь подтянутый сержантик.

— Кто прибыл?

— Комкор, — гордо ответил он.

Пока здоровались с комкором, выяснилось, что внутри БТР постелено нечто, напоминающее кусок неоднократно пробитого снарядами многострадального занавеса местного театра.

Время тянулось, участники съезжались и слетались со всех концов разбросанной по республике группировки.

Даже не въехавший, а натужно вползший на стоянку, немилосердно дряхлый БТР-«шестидесятка» обдал всех солярным перегаром и заглох. Из люка высовывалось совершенно измученное лицо механика-водителя, покрытое слоем разнооттеночной грязи.

— Не привыкать, — сказал он, отвечая на замечание. — Я родом с Горного Алтая.

Человек, сидевший рядом, опустив ноги в соседний люк, пошевелился и спрыгнул со своей «боевой» машины.

— Мужики, совещание не началось?

— Нет еще, не подошел вертолет с Червленой.

— Слава Богу. Заплутал я тут в этом… Грозном.

Очень маленького роста, в одноцветном истертом бушлате без знаков различия и солдатской шапке без кокарды. Старый автомат с деревянным, не складывающимся прикладом, высоко торчавшим у него над головой, придавал всему ощущение далеко не воинственное.

Разговорились. Как же иногда бывает обманчива внешность! Передо мной стоял командир известной части Мин­обороны, действовавшей на одной из окраин Грозного. О самоотверженности и бесшабашной храбрости его бойцов ходили легенды, как и о почти полном отсутствии у них какого-то ни было оснащения.

— У меня всего три осветительные мины осталось, представляешь! Если «чехи» прознают — трудно ночью будет. У кого бы ящичек хотя бы раздобыть?

И тут наш содержательный разговор был неожиданно прерван.

Уже несколько минут вокруг нас ходил впервые попавший в Грозный представитель известной спецслужбы. Обмундировали его вещевики от души. Наверное, человек во фраке с элегантной бабочкой смотрелся бы в январе 2005 года на разбитой площади аэропорта Северный менее импозантно, чем полковник в потрясающих, немыслимых здесь расцветок новом камуфляже и камуфляжном форменном кепи с плетеным тренчиком из этого же материала, отделанном великолепным темно-фиолетовым мехом.

— Мужик, ты на чем сидел?

Все удивленно оглянулись. Разодетый полковник демонстративно развернул забрызганный с боков грязью сверток, на котором, чтобы не трястись на холодной броне, и размещался наш внешне не боевой вояка. Оказалось, что это было темно-коричневое женское меховое манто, длина которого намного превышала рост нашего героя.

— Мужик, эта штука стоит дороже, чем тот драндулет, на котором ты приехал!

— Норка?

— Это соболь!

Было очевидно, что только сейчас наш измотанный дорогой маленький путешественник обнаружил, на чем именно он проехал весь весьма опасный путь. БТР в дорогу явно снаряжали ночью, и заботливые бойцы, судя по взгляду механика-водителя, души не чаявшие в своем командире, от души старались уберечь его от всех возможных невзгод. Немая пауза. Все присутствующие замерли.

Не знаю, какое решение нашли бы лучшие мировые режиссеры, снимая подобную сцену. Но еще раз убедился, что удивительнейший в мире режиссер — сама наша жизнь.

Дряхлый и ржавый БТР, группа бородатых, навоевавшихся людей, павлиноподобный московский гость, развернутое и сверкающее нездешней красотой манто.

В этот момент на площадь, проваливаясь в многочисленные воронки и лихо огибая КПП, влетел боевой, в отличном состоянии БТР. На броне расположилась группа бойцов элитного ОМОНа. Отряд был экипирован на редкость качественно. Заботливый глава региона достойно подготовил его к командировке. Ребята смотрелись эффектно. Каски-сферы, новенькие бронежилеты, модные разгрузочники, карманы которых были наполнены фонариками, сигнальными патронами, ножами и массой других, очень нужных, а иногда и бесполезных во время боевых действий вещей.

Но поражало другое.

Вся эта группа восседала на перекинутой поперек БТР шкуре белого медведя! Его морда и лапы послушно бились о броню в такт преодолеваемым ухабам и объезжаемым воронкам от авиабомб и снарядов.

Долго думал: рассказывать ли об этом случае в своих записках. Вдруг какой-нибудь, проснувшийся от югославско-иракского летаргического сна правозащитник возопит:

— Вот! Теперь они сами признают, что было мародерство, было!

А ведь на самом деле правозащитник призван защищать права каждого из нас. Право на жизнь, право на здоровье — основополагающие. А если при этом не забывать, что солдат тоже человек и права надо защищать не только бандитов? Да и кантовский ригоризм абсолютного следования долгу давно не демонстрировали нам даже самые пропиаренные правозащитники. И если кто-то пытается сколько-нибудь возможными для него способами сохранить здоровье и саму жизнь солдата и офицера, то есть гражданина в военной форме, у меня не поднимется рука бросить в него камень нравственного осуждения.

К нравственной оценке войны необходимо подходить с величайшей человеческой мудростью.

Черно-белое двухполосье здесь неприемлемо в принципе.

ОБОРОТЕНЬ С МИКРОФОНОМ, ИЛИ КАКОВА ЦЕНА ЖУРНАЛИСТА?


Звонок по телефону специальной связи раздался поздно вечером и, как всегда, неожиданно. Голос одного из руководителей службы по борьбе с организованной преступностью был насмешлив:

— К тебе там журналист Н. рвется на прием.

— Да не ко мне, а к министру он рвется, да еще как!

— Зайди прямо сейчас ко мне. Увидишь кое-что интересное!

Н. — мужчина средних лет, начинающий седеть, с кавказскими чертами лица, отличался весьма скандальным характером. По любому поводу он начинал шуметь, активно грозить всякими карами и таким путем нередко добивался результата.

Мне к этому времени он уже пообещал рассказать «о вопиющем непрофессионализме начальника ЦОС МВД руководителю Администрации Президента, написать о нас разгромный материал» и т.п. Разумеется, он этого не сделает, если я организую ему встречу с министром внутренних дел и оставлю их один на один без ограничения времени.

В кабинете звонившего были еще двое офицеров из подмосковного РУБОПа.

— Так говоришь, рвется Н., угрожает? Ну, смотри.

Кассета вставляется в стоящий на столе монитор. Типичная, неплохого качества «случайная» видеосъемка. Подмосковный ресторан, обильное застолье. Несколько человек, сидящих за столом, легко узнаваемы. Известнейший криминальный авторитет, пара его приближенных и… по ходу беседы к ним присоединяется некто, очень похожий на журналиста Н.

Содержание застольного диалога заставляет меня совсем по-другому посмотреть на происходившее ранее. На наших глазах стороны договариваются фактически о проведении сложной, многоходовой криминально-политической операции, одной из целей которой является снятие того самого руководителя, в кабинете которого я нахожусь, и замене его на конкретную кандидатуру. Поминают и меня как нечто, что мешается под ногами.

В сидящем справа от авторитета чувствуется профессиональнейший технолог, специализирующийся на спецоперациях такого рода. (Когда после смерти Влада Листева совместной акцией трех телеканалов в прямом эфире фактически планировалось «снести» тогдашних руководителей МВД, ФСБ и Генеральной прокуратуры, я опять почувствовал ту же руку.)

По мере развертывания застольного мероприятия все более активизируются порхающие вокруг стола обаятельные девушки. Наконец основные договоренности достигнуты, план действий, уникальный по тонкости замысла и продуманнейший по технологии исполнения, утвержден.

Человек, похожий на журналиста Н., в очередной раз уходит танцевать с прекрасной обольстительницей.

Диалог, произошедший в его отсутствие, не мог не запомниться.

— Ну что, — говорит один из подручных авторитета, — этому, журналисту, пять тонн (пять тысяч долларов) и Ленку?

— Этому? Ленку? — голос видавшего виды авторитета приобретает какой-то особый оттенок. — Оксанки хватит!

Вернувшийся через день с очень высокого совещания министр рассказал, что его на соответствующем уровне настойчиво попросили принять журналиста Н., а я этому почему-то препятствую.

Термина «оборотень с микрофоном» в тот период еще не существовало, но методы борьбы с опасным демонизмом уже нарабатывались. Просьбу высокого руководства мы выполнили, но изощренно. Внезапно сорвали все намеченные для «оборотня» планы и пропустили Н. к министру в пуле, в сопровождении еще семи тружеников пера, чему он, конечно, ужасно сопротивлялся, возмущался и, как всегда, громко кричал. Пару заказных материалов им выпустить все же удалось, но, благодаря предпринятым мерам, сопутствующие действия были своевременно пресечены и ожидаемого эффекта они не дали.

Нет уже сейчас в живых принимавшего тогда столь нестандартные решения мудрого и расчетливого криминального авторитета.

Руководитель того самого подразделения по борьбе с организованной преступностью проработал еще около года, но вынужден был уйти. Уволен на пенсию уникальный и талантливейший профессионал, возглавлявший подразделения по борьбе с организованной преступностью в Московской области.

Журналист Н. периодически кочевал из одного известного издания в другое, и еще долгое время в телевизионных обзорах прессы я встречал его «высоконравственные» поучающие комментарии о «прегрешениях» власти, свободе слова и тому подобные рассуждения.

У меня очень много друзей среди журналистов. Очень уважаю и ценю их труд.

Но, к сожалению, глядя на отдельных коллег или читая некоторые публикации, постоянно вспоминаешь не только термин «оборотень с микрофоном», но и эту давнюю историю, включая, конечно, уцененный тариф рыцаря пера и микрофона в «одну Оксанку».

А БЫЛА ЛИ КАССЕТА?


После хасавюртовского сговора, в преддверии предстоявших президентских выборов ситуация в Чечне резко обострилась. Вчерашние союзники жестко сцепились в борьбе за власть.

То, что мне рассказал надежный источник, не могло не потрясти. По его данным, «Басаев очень обижен на Масхадова. Он считает, что публикации о его связи с российскими спецслужбами еще со времен службы в Советской Армии инспирированы окружением Аслана. Шамиль предпринимает ответные меры. Есть данные, что он передал корреспонденту НТВ Елене Масюк видеозапись с заседания военного совета Ичкерии с фрагментом той самой ссоры между ним и Вахой Арсановым по поводу торговли иностранцами и попросил подготовить соответствующий материал».

— Сам передал, лично просил?

— Кто от него конкретно передал – не знаем, но передал.

Ну и ну! Неужели в Москве наконец-то действительно окажется совершенно бесспорное доказательство причастности высших должностных лиц Ичкерии, столь почитаемых западной либеральной интеллигенцией, к массовым похищениям людей и работорговле, в том числе и их соотечественниками?

— По нашим данным, кассета сегодня вечером будет в Москве, и материал выйдет в ночном выпуске НТВ.

С редким нетерпением, используя все мыслимые контакты в телекомпании, прошу втихую показать мне черновую версию. Мчусь в Останкино. Вот и долгожданная бетакамовская кассета с записью того самого будущего репортажа.
Переписывать нет возможности. В распоряжении всего несколько минут. Только смотрим.

Зал, полный хорошо и не очень хорошо знакомых ичкерийских лидеров.

Довольно худощавый, с аккуратно подстриженной бородой Басаев стоит и энергично убеждает своего собеседника. За столом, чем-то похожим на ученическую парту, развалившись, сидит Арсанов Ваха Хамидович, 1950 года рождения, будущий вице-президент Ичкерии.

Диалог проходит в духе классического кавказского менталитета.

— Послушай, отпусти иностранцев! На нас и так сейчас все смотрят.

(Надо понимать, что российские заложники тогда вообще никого не интересовали. По крайней мере, в Хасавюрте о них реально не было сказано ни слова.)

— Не отдам, они мои.

— Тогда я их у тебя отберу!

— Не родился еще в Чечне человек, который мог бы у меня что-нибудь отобрать!

В общем, содержательная дискуссия «политиков», один из которых в скором времени будет успешно осуществлять «официальные визиты» в ведущие демократические страны!

Утром встаю в ожидании того огромного российского и международного скандала, который должен подняться по поводу увиденного. Тишина…

Самое интересное происходит дальше. Никто ничего не знает. Оказывается, никакой кассеты не было и никто ее не видел. А что же мы лицезрели вчера ночью на останкинском мониторе?

Такое ощущение, что ты сходишь с ума. Ведущие руководители НТВ делают удивленные глаза:

— Какая еще кассета?

Казалось, надо начинать сомневаться: все ли в порядке с сознанием, не померещилось ли? Но тут еще один, независимый от предыдущего и очень надежный источник в независимой телекомпании свидетельствует: была, но срочно изъяли.

А как же быть с журналистским долгом? Если источники правы, то на независимом и свободном канале появляется материал, который в корне ломает искусственно сформированные стереотипы и оценки, потребует от различных государственных и общественных сил как России, так и зарубежья пересмотреть не только политическую тактику, но и стратегию по отношению к новому руководству республики, спросить у миссии ОБСЕ, куда смотрели ее сотрудники. То есть обрушить то, во что вкладывались немалые силы и деньги.

Но ведь главное для СМИ — проинформировать общественность о сути происходящих явлений. Ведь в этом подлинное предназначение демократической журналистики?

Кассета эта так и не нашлась. Но потом произошел целый ряд непонятных для непосвященных событий. В Чечне украли съемочную группу Елены Масюк. Ей пришлось пройти через немалые мучения. Выступая на пресс-конференции по вопросу ее освобождения, один из руководителей НТВ Игорь Малашенко заявил, что он точно знает, что Ваха Арсанов причастен к похищениям людей. Интересно, а когда же об этом узнали на канале? И опять тишина. Но ведь уж что-что, а информационные кампании НТВ всегда умело проводить.

История, пусть и недавняя, потихоньку расставляет всех «по делам их». Подлинные лица многих ичкерийских игроков видны сейчас всякому, кто способен хоть немного рационально посмотреть на мир. Большинство вершителей кассетной судьбы как в телекомпании, так и вне ее, ныне отсутствуют на своих прежних местах.

По прошествии лет, греша на память, и вправду начинаешь задумываться: а была на самом деле та злополучная кассета или нам это все тогда только показалось?

Когда несколько лет назад началась эпоха краха прежней команды НТВ, я почему-то вспомнил об этом случае. Может, это и был один из тех «бракованных кирпичей», который, прогнив, позволил так легко распасться внешне такому красивому, любимому многими и «независимо» прочному зданию?

ЦЕНА РЕШЕНИЯ


Годовщине гибели сотрудников Международного комитета Красного Креста (МККК) в Чечне был посвящен специальный «круглый стол» в одном из комитетов Государственной Думы.

В зале — много незнакомых лиц, группа не то каких-то школьников, не то студентов. Сотрудники Красного Креста. Из «силовиков» — представитель Генеральной прокуратуры России.

Сотрудник аппарата комитета для начала ошарашил всех версией о том, что представители МККК могли погибнуть от российского обстрела. Версия была настолько бредовой (российских войск к тому времени в республике вообще не было), что представитель прокуратуры даже сначала удивился самой необходимости доказывать самоочевидное. Тем более, что обстоятельства преступления общеизвестны.

Пока докладчик давал четкую, подробную, юридически ювелирно корректную оценку событий, я корректировал текст своего выступления.

И вдруг, глядя на страдающие лица краснокрестовцев, вспомнил предысторию произошедшего.

По существующим правилам, размещение госпиталя МККК в районе конфликта производится только с взаимного согласия обеих противоборствующих сторон.

Командование группировки с самого начала настаивало на том, чтобы госпиталь размещался там, где неподалеку шли бои, где есть пострадавшие и больные мирные местные жители. А также там, где ему можно было бы гарантировать хоть какой-нибудь уровень безопасности. Естественно, напрашивался Грозный, несколько других, рядом расположенных мест.

Но представители авторитетной международной организации почему-то отчаянно настаивали на не очень большом селе, близком к родине одного из лидеров сепаратистов. Место «тихое», довольно «мирное», откуда и какие там многочисленные больные и пострадавшие? В ответ приводились ссылки на мнение неустановленных местных жителей.

Борьба за взаимное согласие на место размещения госпиталя довольно быстро вылилась в ультиматум одной из сторон.

— Да что они так русским-то бабулям в Грозном помогать не хотят? — возмущенно говорил мне один из руководителей группировки, прочитав очередное обращение МККК. — Хоть в Старые Атаги, хоть в Новые! Что они — госпиталь для боевиков организуют?

В конце концов, предприняв невероятные усилия и упорство, МККК настоял на своем. Нам стало доставаться все больше и больше. Кто-то в Москве сдался.

Упоминание об этой истории в моем выступлении возмутило представителей авторитетнейшей организации. В ответ присутствующих судорожно начали убеждать, что место расположения госпиталя все-таки согласовали. Но объяснить, на основании какой логики и аргументов выбиралось место, ставшее местом преступления и трагедии, так и не смогли.

Конечно, ни в чем не виноваты рядовые сотрудники, прекрасные, милые люди, высокопрофессиональные медицинские работники. Заслуживают глубочайшего уважения и поклонения подвижники, едущие в самые страшные места, чтобы помочь человеку. Честь им, хвала, вечная и благодарная память погибшим.

Однако и сегодня затрудняюсь сказать, знает ли общественность ответ на вопрос: как попал госпиталь именно в это село?

И если, не дай Бог, снова где-нибудь произойдет кровопролитие, где на этот раз будут размещать госпиталь МККК?

ТВЕРДО СЛЕДУЯ ЛИНИИ...


Беседа с несколькими депутатами ПАСЕ получилась действительно интересной. И хотя среди них не оказалось отягченных предрассудками прошлого избранников ряда стран Восточной Европы и Прибалтики, ход разговора показывал, насколько они не знакомы с реальностью происходящего. Понятно, что дело не в личных качествах этих умных и, зачастую, довольно искренних людей. Что же их заставляет так однобоко смотреть на происходящее?

Сначала мы говорили о взаимопонимании.

— Мы считаем, Владимир, что восприятие нашей позиции по обсуждавшимся вопросам в России неоправданно негативно, и нам предстоит сосредоточить усилия, чтобы эту позицию разъяснять.

— А может быть, дело не в пропаганде позиции, а в содержании ее? Насколько она абсолютно справедлива и не противоречит ли полностью той реальности, с которой мы еже­дневно сталкиваемся?

— В чем вы видите основу непонимания?

— Прежде всего, в исходной оценке. На первых порах еще очень слабая, зарождающаяся российская демократия столкнулась с сильным, жестоким и очень опасным противником. И в этих условиях многие представители европейского либерализма, вместо того чтобы поддержать демократию, под разными предлогами дружно протягивают руки террористам. А за ними пятой колонной вприпрыжку бросаются и наши отечественные либералы. Свет международного общественного мнения в результате очень быстро меркнет.

— Владимир! Мы все-таки считаем вашей очень большой ошибкой отторжение международного посредничества и международного контроля. Это было существенным фактором решения чеченского конфликта, благодаря безусловной объективности предлагаемых решений.

— Вот как раз в объективности международного посредничества в России очень сомневаются. Во времена СССР нередко задавали вопрос о том, насколько твердо человек следует линии коммунистической партии. В общении с некоторыми европейскими представителями у моих соотечественников формируется твердое убеждение, что наши иностранные гости еще более твердо, чем последовательные сталинисты, следуют некоторой установленной линии поведения.

— Что вы имеете в виду?

— Давайте, я приведу вам один пример. В Ленинградской области есть небольшая деревенская церковь. Слева от Царских врат, рядом с ликами известных всем святых – очень не­обычная икона. Молодой солдат в современной полевой форме. Местночтимый святой Евгений Родионов. Я не был свидетелем происходившего, и только потом, увидев эту женщину по телевидению, узнал, что это его мать, и вспомнил, что она встречалась мне пару раз в грозненском людском водовороте. Поэтому рассказываю, как это поведали мне участники событий.

Российский солдат-пограничник нес службу на посту на территории Ингушетии, на границе с Чечней. Что может быть желаннее для миротворца: пограничник (!) на российской территории на границе со знаменитой республикой. Из подъехавшей медицинской машины со знаками Красного Креста выскочили бородатые люди с оружием, разоружили солдата и увезли его в Чечню. Все произошло так быстро, что в части долго считали, что солдат самостоятельно оставил пост и дезертировал. Шло время. Его мать продала единственное, что у нее было ценного, — квартиру и поехала в Чечню искать сына. Поиски были очень долгими и трудными. Наконец, могила была раскопана, и она опознала сына по нательному крестику, который он носил. У тела не оказалось головы, и за нее потребовали еще пять тысяч долларов. Но главное, стала известна причина смерти юноши-пограничника. Командир местных боевиков, не скрываясь, рассказал, что он отрезал ему голову за то, что тот, несмотря на огромные страдания, претерпеваемые им во время достаточно длительного нахождения в плену, категорически отказался снять этот самый крестик.

Это, конечно, чудовищно. Но не менее страшно и непонятно для нас оказалось другое. При всем этом присутствовал достаточно высокопоставленный представитель миссии ОБСЕ. Выслушав рассказ отрезавшего голову, он тепло обнялся с этим полевым командиром и преспокойно отбыл в свою миссию. И тишина… Европа так и не узнала о произошедшем. Очевидно, что это никак не вписывалось в установленные стереотипы, и, очевидно, поэтому сообщениями о данном и других многочисленных подобных фактах решили не беспокоить ранимую общественность.

Представитель ОБСЕ по своему вероисповеданию был католик. Наверное, у себя дома он каждое воскресенье ходит в церковь. Видит изображения ранних христианских святых, столь часто погибавших за веру от рук гонителей усекновением головы. Но вот вспоминает ли он судьбу Евгения Родионова, русского солдата, ценой жизни не изменившего вере совсем незадолго до наступления двадцать первого века? Или по-прежнему считает этот факт недостойным внимания европейской и мировой общественности?

А в маленькой деревенской церкви, слева от алтаря, икона молодого солдата в современной военной форме. И стоящие перед ней старушки, помнящие еще 1941 год.

— Мы ничего не знаем об этой истории!

— Это не удивительно. Об одних случаях, нередко не соответствующих действительности, мы неделями слышим по телевизору. О других не узнаем ничего.

Вечером я зашел в соседнюю церковную лавку, купил маленькую книжку об Евгении Родионове и передал на следующий день моим собеседникам. Хоть еще три человека в Европе получат повод задуматься, так ли истинны их стереотипы.

(продолжение следует)

  • История


Яндекс.Метрика