Тезисы ненаписанных мемуаров

Ворожцов В. .

Ключевые слова:

 Владимир ВОРОЖЦОВ, генерал-майор внутренней службы
 

Автор В.П. Ворожцов познал войну во всех ее проявлениях: терял боевых товарищей, видел гибель врагов. Сам не раз находился на острие смертельной опасности, как журналист освещая боевые действия в Чечне в середине девяностых.

В предисловии к «Тезисам ненаписанных мемуаров» В.П. Ворожцов отмечает, что «знать надо обо всех идеях, как бы мы к ним ни относились, анализировать их и использовать их достоинства и недостатки в своих целях. В то же время исторический опыт неоспоримо свидетельствует, что учиться на допущенных ошибках необходимо. Иначе потихоньку забытая и умело затаившаяся кровожадная гидра через десятилетие может внезапно вновь поднять свою голову и принести новые неисчислимые страдания».

(Продолжение. Начало в №1-2, 2007)

«ЧЕРНЫЕ КОЛГОТКИ»

Тщательную проверку в стареньких пятиэтажках в этом районе Грозного, неподалеку от въезда в город со стороны аэропорта Северный, бойцы элитного ОМОНа проводили уже не первый день. Очень надоедали регулярные снайперские обстрелы, которые велись со стороны именно этих зданий.

Двое бойцов поднялись на последний этаж. На лестничной площадке — четыре двери. Люди живут только в одной квартире. Русская женщина с тремя детьми.

— Нет, соседей уже давно нет. Все — чеченские семьи. Выехали в села к родственникам перед войной. А одна семья сейчас в Москве живет! Нет, никто не приходил. Давно уже никто здесь не появлялся.

Слова женщины и следы нетронутой пыли несколько ослабили бдительность. Но проверять надо. Вскрывается и осматривается первая квартира. Вторая…

Все вроде было сделано по инструкции. Дверь распахнули. Укрылись за косяком. Отсчитали положенные секунды. Вроде тихо. Вышли из-за укрытия. И тут прогремел взрыв.

Бойца, стоявшего первым, осыпало дождем осколков. Но каска и бронежилет уверенно приняли их на себя. Ни одной царапины! А в идущего следом попал всего один осколок. Он предательски проник в узкую щель между каской и бронежилетом и пробил сонную артерию. Спасти парня не удалось.

Саперы объяснили потом, что взрыватель отсырел в промозглой январской сырости и поэтому сработал несколько позже расчетного времени.

В квартире оказалась хорошо оборудованная снайперская лёжка, пользовались которой довольно долго. Вокруг — многочисленные следы, в том числе и гигиенические, длительного пребывания женщин. Не менее двух. Сразу становится ясно, как снайперши попадали в квартиру, а также как уходили из нее незаметно от соседей. Через специальный мостик на соседний балкон, далее — по расположенному рядом полностью нежилому и выходящему на другую сторону дома подъезду. Уходя, они довольно профессионально минировали подходы. Да и место выбрали иезуитски. Если бы в ответ ударили артиллерией, положили бы ту русскую женщину с ребятишками.

Вечером с ребятами в расположении ОМОНа помянули погибшего. Усталый омоновец спел несколько песен о войне.

Поднимаемся из подвала в штаб бригады внутренних войск. Убогий черно-белый телевизор, треща и хрипя, еле транслирует один из столичных, очень «независимых» каналов. Двое безусловно уверенных в абсолютной истинности своей позиции, безапелляционно настроенных выступающих бодро издеваются над «идиотской» версией властей о «черных колготках» и обличают «подпевалу»-журналиста, который эту версию озвучил.

Вошедший за нами огромный омоновец, принесший суточную сводку, прислушавшись к телевизионному треску, вдруг прорычал:

— Ящик заткните, а то...

Телевизор быстро выключили. Он-то не был ни в чем виноват, этот доживавший последние дни ветеран черно-белого вещания.

Конечно, откуда самовлюбленным телерассуждающим «аналитикам» было знать, что несколько часов назад в Грозном, на растяжке, установленной так и не ликвидированными тогда снайпершами, подорвался и погиб молодой парень.

ПЕРВЫЕ АРАБЫ

Об участии наемников-иностранцев в чеченских событиях уже давно никто не спорит. Фамилии многих из них давно на слуху. Но тогда, в январе 1995 года, немало журналистов и политиков активно вопрошало:

— Где же ваши наемники? Покажите нам их! У федеральной власти нет доказательств!

Поэтому с таким интересом мы отреагировали на сообщение из боевых порядков о захвате двух «лиц арабской национальности». Бравшие их бойцы СОБРа (специального отряда быстрого реагирования) клялись, что арабы были с оружием и вели бой до конца. И только в последний момент, убедившись в невозможности скрыться, сбросили оружие и сдались под видом мирных жителей.

К сожалению, остальные участники боя из числа местных боевиков погибли, свидетелей не оказалось. На указательных пальцах рук, коленях и локтях задержанных были характерные потертости, но юридическая трактовка их происхождения всегда процессуально затруднена.

Арабы были изрядно помяты при задержании и весьма напуганы, но по дороге, очевидно, успели придти в себя и скоординировать действия.

Внезапно оказалось, что они не говорят ни по-русски, ни по-английски, ни по-чеченски. Только по-арабски.

Генерал Л., военный интеллигент, достойный представитель МВД России, неплохо говорил по-английски и по-немецки. Но в данной ситуации это ему помочь не могло. Но и помощь с нашей стороны не могла, к сожалению, быть достаточно профессиональной.

— Спроси их, откуда у них эти мозоли?

— Они говорят, что это от работы.

— Кем они работали в Чечне?

Понять сказанное оказалось достаточно сложно, и окончательная фраза, к нашему последующему стыду, выглядела следующим образом:

— Они говорят, что они костоправы.

— Врачи, что ли? Мануальной терапии?

Встреченный нами на следующий день в Моздоке арабист разъяснил подлинный смысл сказанного арабами. Оказалось, что на самом деле они назвались мастерами по выправлению корпусов автомобилей, по-русски говоря — жестянщиками. Как надо быть осторожным с переводом, если не уверен в свободном владении языком!

Следующий вопрос был более конкретен:

— Знают ли они (далее следовало имя одного из известных нам арабов, находившихся в то время в Чечне)?

— Шеркеш ердаши! Шеркеш ердаши! — зашелестели в ответ «собеседники».

Ну, это, вроде, попонятнее.

— Что они говорят?

— Они утверждают, что он не араб, а иорданский чеченец.

Прошло почти десять лет, когда из Чечни пришло известие о гибели того самого человека, о котором так активно тогда расспрашивали задержанных. Все газеты единодушно написали не только о размерах его состояния, но и о том, что он самый натуральный саудовский араб. Никто из российских журналистов, ранее, в 1995 году, столь активно и наступательно по отношению к власти сомневавшихся в наличии в Чечне подобного рода гостей из-за рубежа, не вспомнил о своих активно тиражировавшихся тогда сомнениях.

Задержанные провели три недели в фильтропункте. Потертости довольно быстро сошли, свидетелей того боя так и не нашлось. Показания бойцов СОБРа, видимо, не сочли достаточно доказательными. Вступило в действие международное право, «права человека», и оба наших «собеседника» благополучно покинули территорию России, пересекли российско-азербайджанскую границу, направившись в Баку.

МISSION: IMPOSSIBLE

В 1996–1998 годах многочисленные масхадовские представители в Москве постоянно что-то просили. Долго и много.

Первоначально мы предположили, что речь опять пойдет о деньгах, и на всякий случай заранее дали поручение финансистам проработать вопрос.

В тот момент я по просьбе Масхадова занимался розыском материалов об истории семьи Митаевых, однако официального ответа из ФСБ России об их судьбе еще не было. На всякий случай захватил и эти материалы.

Но просьба пресс-секретаря руководителя Ичкерии на этот раз была очень неожиданной:

— На Масхадова недавно осуществлено очередное покушение. Его машина восстановлению не подлежит. Мы знаем, что у вас в Москве хранится купленный для руководителя Чечни бронированный джип. Просим максимально быстро передать его по принадлежности. Это может позволить сохранить Аслану жизнь.

— Володя, разберись, есть ли она на самом деле и что это за машина? — поручил мне министр.

Легко сказать, разберись. Найди то, не знаю что.

Но уже через два часа министру, спешно выезжающему на встречу с Председателем Правительства, была вручена справка: «Автомобиль марки (название), производства США. Технические характеристики такие-то. Представительского класса. Закуплен на средства федерального бюджета для бывшего главы Чеченской республики Д. Завгаева. Доставить в Чечню не успели. Более года хранится на таможенном складе».

Менее чем через час министр позвонил прямо из приемной премьера. Приказ был по-военному кратким и четким:

— Председатель Правительства завтра в десять часов утра встречается в Назрани с Масхадовым. Принято решение в качестве подарка вручить ему данную машину. В девять тридцать завтра автомобиль должен быть в Назрани на площади у Дома правительства. Даю тебе все необходимые полномочия!

Я посмотрел на часы. До установленного времени у нас оставалось 1250 минут.

Непосредственное исполнение данной задачи я мог поручить только полковнику милиции Александру Гуку, обладавшему уникальным сочетанием творческой инициативы, исполнительности и беззаветной преданности делу.

О том, что происходило дальше, можно было бы снять захватывающий голливудский блокбастер. Сотрудник ГАИ России, чеченец по национальности, одним из последних вышедший в 1996 году из Грозного, ответил резко и с явной обидой:

— Опять вы всё бандитам отдаете? А тем, кто с ними воевал, — ничего? Ох, и наиграетесь вы еще с этим Масхадовым!

И помогать категорически отказался.

Бывший водитель гаража Завгаева внятно объяснил, что ключи от данной машины (все комплекты) утрачены при неизвестных обстоятельствах и обнаружить их не представляется никакой возможности.

Затем узнаём, что в стоящей на площадке машине были включены все возможные в ней системы безопасности, противоугонные устройства и сигнализации.

Фирма, приобретавшая машину, сообщила, что получить дубликаты ключей и кодов из США можно в лучшем случае через месяц. Таможня объявила, что автомобиль до сих пор не растаможен, и потому выдать его не представляется никакой возможности.

Наконец склад временного хранения заявил, что не выпустит машину, пока не будет оплачено ее нахождение в течение всего периода.

Преодоление каждой из этих проблем в указанный промежуток времени, даже по отдельности, при всех чудесах нашей бюрократии, представляло собой ряд захватывающих эпопей, каждая из которых достойна увлекательной детективной серии.

Крупнейший в России специалист по угонам иномарок, наверное, никогда не был так горд в своей жизни. Спешно извлеченный из бутырской камеры, он с милицейским эскортом и мигалкой промчался к месту «работы». Но и он, осмотрев машину, дрогнул.

— Вы что? Вы вообще понимаете, сколько тут систем защиты эти америкосы понапихали? Это же эксклюзив! Плюс броня.

— Сможешь?

— Ну ладно, попробую. Только одно условие — отойдите, не подглядывайте. Надо соблюдать коммерческую тайну производителя!

Получив в руки набор инструментов, юридически представляющий собой «вещественные доказательства» по трем уголовным делам, он уединился. Прошло полтора часа…

— А слабаки они, эти американцы! Только двигатель не глушите. Тогда не гарантирую.

Сотрудники Главного управления по борьбе с организованной преступностью МВД России, опытнейшие автогонщики, уже стояли рядом.

К счастью, «ралли» по маршруту Москва–Назрань обошлось без детективно-кинематографической погони, которая обычно венчает голливудские боевики.

В восемь часов десять минут подарок Масхадову уже стоял в указанном месте на площади ингушской столицы.

В десять часов сорок минут Председателем Правительства России автомобиль был вручен ичкерийскому лидеру.

— Вы сделали невозможное, — сказал я сотрудникам, получив доклад о результатах исполнения приказа. — Кино про нас можно снимать. Mission: Impossible. Миссия: невыполнима.

— Сделать-то мы сделали. А вот только то ли сделали?

Подаренный автомобиль я потом неоднократно наблюдал как в период переговоров, так и в телевизионных репортажах из Чечни. Американская броня оказалась на редкость надежной. Машина действительно несколько раз сохраняла жизнь Масхадову.

Этот случай — маленькая частичка, причудливый момент нелегкой борьбы, свидетельство того, что делалось, чтобы помочь сохранить стабильность ичкерийского руководства. О многосторонней российской помощи тогдашним чеченским властям также можно написать целые «эпопеи». Абсолютно очевидно, что если бы не наши реальные и эффективные усилия, вряд ли бы президент Ичкерии дожил даже до 1999 года в многочисленных внутричеченских разборках.

Когда Аслан Масхадов погиб, вышло великое множество комментариев. Но ни в одном из них не было ни слова о том, как и какими усилиями Россия помогла сохранить его жизнь в 1996–1999 годах.

ЛАРЧИК ПРОСТО ОТКРЫВАЛСЯ

Старший лейтенант в необычного цвета камуфляжном комбинезоне и зеленом форменном шерстяном свитере сильно выделялся среди присутствовавших в зале генералов и полковников. Округлое лицо, умные глаза, сильно увеличенные очками.

Наш электронно-компьютерный ас олицетворял собой новое и весьма необычное для большинства военных направление борьбы с противником. Среди мускулистых командиров всевозможных спецназов «хакеры в погонах» не могли не бросаться в глаза. Но отношение к ним всегда было исключительно уважительное.

На войне информация, а особенно дезинформация противника — это оружие. С ним, естественно, борются.

Почти каждый вечер в разное время после 21 часа в грозненский эфир выходило так называемое «дудаевское» телевидение. Содержание каждой очередной передачи, передаваемое кассетами в Назрань, активно тиражировалось в российских и зарубежных СМИ. На экранах в основном демонстрировались выступления лидеров сепаратистов на фоне красивого ковра, перемежаемые архивными кадрами прошлых парадов и соответствующей музыкой.

В штаб группировки из Москвы шли очередные руководящие запросы: как и почему сепаратисты безнаказанно выходят в эфир?

Старший лейтенант стоял с видом наимудрейшего гуру.

— Так что у нас происходит с этим вещанием? Как они работают? — спросил один из руководителей группировки.

— С технической стороны, товарищ командующий, все очень просто. Со времен СССР на каждом региональном телевидении обязательно находилось два передатчика: основной и резервный. Очевидно, что ко всему этому они заранее и тщательно готовились. Отработали технологию, подготовили технику. Один из двух передатчиков перетащили на запасной пункт и оттуда вещают. Всё по советским правилам гражданской обороны. Поэтому, когда наши летчики разбомбили телевышку, это им не очень помешало. Спокойно перешли на запасной.

— И где же этот запасной пункт?

— К сожалению, никаких документов у нас нет и найти не удалось. Всё, что было в Москве, они благоразумно забрали в свое время к себе под предлогом независимости.

— А запеленговать?

— Вот об этом я и хотел доложить! Мы взяли два пеленга. Но чтобы с точностью до метров определить точку, надо взять третий.

— Что для этого необходимо?

— Запеленговать передатчик можно с высоты не менее шестисот метров. А вещают они только поздно вечером. Необходимо вертолет с техникой поднять в воздух в ночное время.

— О чем вы говорите? Как он будет садиться на Северный ночью под угрозой обстрела? Запрещаю рисковать людьми! Пусть треплются, рано или поздно все равно накроем.

Через два дня я вылетел в командировку в одно из подразделений, и, как оказалось, всё самое главное происходило в мое отсутствие.

— Что нового навещали? — спросил я по возвращении.

— Да не вещают они больше. Ларчик-то, оказывается, очень просто открывался.

По рассказам, дело происходило следующим образом. Наверное, долго бы еще вещало это телевидение, если бы в одном из выпусков оно кровно не задело своими оскорблениями и угрозами вертолетчиков.

Далее все произошло буквально мгновенно. Один из бесшабашных вертолетных экипажей умудрился испросить какое-то непонятное разрешение и взлетел ночью с Северного. Пеленг был взят, да не один раз.

Расчеты указали на небольшой холм в одном из районов Грозного. Появившийся возле этого холма престарелый автобус венгерского производства дал ответы на многие волновавшие всю страну вопросы. Стало совершенно ясно, как готовятся передачи и почему так спокойно они выходят в эфир.

Автобусик днем совершенно спокойно курсировал по городу. Кто будет обращать особое внимание или тем более обстреливать дедушку пассажироперевозок, наверное, еще 1970 года выпуска. Именно в нем и висел тот самый «знаменитый» ковер. На одной из остановок лидер Ичкерии запрыгивал в автобус, быстро надиктовывал текст и покидал спасительное транспортное средство в следующем районе города. Пленка же с записью двигалась к заветному холму.

Артиллерия залпом сравняла холм с землей, заодно разнеся вдребезги и раритетный автобус.

Выслушав эти рассказы, я поручил сотруднику продолжать анализировать эфир и дальше. Однако «то самое» телевидение так больше и не заработало.

Одно время мои коллеги-журналисты регулярно задавали вопросы:

— Морально ли бомбить телевышку?

Когда это сделали бомбардировщики в Югославии и Ираке, вопросов почему-то не было.

А наш неугомонный старший лейтенант однажды примчался в штаб, чем-то искренне пораженный и преисполненный эмоций.

— Товарищ командующий, не удивляйтесь, пожалуйста. Я к вам с бредовой информацией, но обязан доложить.

— Что это за «бредовая информация»?

— Мною и моими сотрудниками на территории Дагестана вблизи границы с Чеченской республикой выявлен интенсивно работающий иностранный разведцентр. Ежедневный объем передаваемой информации следующий... Содержание информации классифицируется по следующим параметрам (следует перечень, которому могла бы позавидовать любая разведслужба). Мы думали, он в Чечне работает, отсканировали, запеленговали, а он в Дагестане.

— Ну, показывай, где вы этот «разведцентр» обнаружили?

— Вот здесь.

— Понятно. Ты, оказывается, душитель гласности. Свободу слова предлагаешь зажимать?

Старший лейтенант удивленно оглянулся. Присутствующие в штабе грустно рассмеялись.

— Знаем мы этот домик!

В этом уютном домике в одном из приграничных дагестанских городов с самого начала операции расположилась небольшая, но очень дружная и активная группа иностранных журналистов, судя по всему, «творчески» осуществлявшая «освещение» событий, происходящих в Чеченской республике. Правда, материалов их нам почти не попадалось.

— Это компетенция службы безопасности, как журналистику от шпионажа отличить. А за работу и инициативу спасибо! Хоть знаем сейчас, что именно более всего интересует у нас иностранных… Кто их там поймет, кто они?

ОН УБИТ «КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДОЙ»

С трудом дозвонившийся до меня командир одной из воинских частей внутренних войск, действующей в Грозном, был напряжен, но твердо уверен в своей позиции. Поскольку мы хорошо знали друг друга еще с середины восьмидесятых годов, говорил он достаточно откровенно.

— Владимир Петрович! Мы несколько дней не могли до вас дозвониться.

— Да, я выезжал из Моздока. Что у вас случилось?

— В общем, мы несколько дней подряд несли потери от «Комсомольской правды».

— Ты о чем говоришь? Что с тобой? Я ведь прекрасно знаю, что в боевой обстановке ты не пьешь.

— Я не шучу. Несколько раз подряд перед нашими позициями сначала появлялась разукрашенная машина с надписями «Комсомольская правда». Бойцы видели ее раньше, по газете огонь, естественно, не вели. Через некоторое время с закрытых огневых позиций начинался прицельный минометный обстрел. Мы только на третий раз установили взаимосвязь между появлением машины и обстрелами.

— Потери большие?

— Есть «двухсотые».

— Машина точно та самая, о которой сообщал пресс-центр?

— Точно. А что там хоть за газетчики, настоящие?

— Конечно. Это корреспонденты К. и Е. Реально работающие в газете, лично знаком с обоими.

— Знаю таких! Ох, и продудаевски пишут.

— Ты что, регулярно «Комсомольскую правду» читаешь?

— Когда удается — читаю. И запоминаю, кто и что о Чечне пишет. Ну, так что мне делать в этой ситуации?

Да, вот так «ситуация»! Действительно, несколько дней назад, громко оповестив о своей акции, два корреспондента известной газеты, загрузившись изданиями, лихо направились в Грозный. Естественно, не в расположение российских войск.

На всякий случай, чтобы их по ошибке не подстрелили, войсковой пресс-центр предупредил командиров частей о возможном появлении журналистов. Хотя тревога за результаты очередного «пиар-красования» в душе оставалась.

— Ну и что ты сделал в этой ситуации?

— За меня сделали. Никто вначале не брался стрелять в машину с такими надписями. Потом до конца жизни с прокурорскими не разберешься. Но своих терять – какая душа выдержит? Когда они опять появились, А. (один из офицеров этой части) не выдержал, послал всё на ..., взял РПГ-7 (ручной противотанковый гранатомет) и на предельной дальности по едущей машине с первой гранаты «вмочил» в бочину! Представляете, какая школа!

— Результат?

— Четыре колеса отлетели в одну сторону, пять трупов — в другую…

— Место осмотрели?

— Порядок. Все пятеро — боевики. Ясно по внешнему виду. С оружием они. Да и гонцы за телами сразу нарисовались, просят отдать.

— А журналисты?

— Никаких следов. Но я уже дал поручение начальнику разведки искать этих журналюг. Найду — морду набью или ремнем солдатским по заднице выпорю!

— Ну, ты так не шути над свободой слова. Мало ли что у них там произошло, может, в заложниках находятся или вообще уже в живых нет?

— А какого черта они вообще попёрлись? Деньги на нашей крови зарабатывать?

Закончив не совсем плодотворную дискуссию с командиром, сажусь писать рапорт о произошедшем. Не хватало нам очередной безвестной пропажи журналистов.

Затем готовлю проект телефонограммы об исчезновении в Грозном журналистов «Комсомольской правды» Е. и К., их словесные портреты, особые приметы и инструкцию о действиях при обнаружении. Знаю лично обоих, естественно, волнуюсь за судьбу. В этой ситуации не будешь искать правого и виноватого. Лишь бы были живы.

— Вас опять тот же абонент из Грозного, — докладывает дежурный.

Ну, думаю, что еще там происходит?

— Какие новости, командир?

— Владимир Петрович! Нашлись ваши журналюги! Только машину замочили — сразу и объявились.

— Целы, живы, здоровы? Что говорят?

— Целые совершенно, только пуганные и помятые. На опросе объяснения дают не совсем внятные. Якобы их задержала, отобрала машину и держала в плену какая-то банда?

— Так прямо и говорят — банда?

— Ну, не совсем — группировка. Потом они от них якобы каким-то образом убежали, но тут же попали в руки другой группировки. Посидели под арестом в подвале, а затем под шумок и от нее тоже убежали, и прямиком к нам.

— Трогать-то, надеюсь, не трогал?

— Да вы что! Кстати, ребятам их жалко стало. Всё как положено, со всем войсковым гостеприимством. Накормили, напоили. Сейчас будет оказия — отправим.

— Сказал всё, что думаешь?

— Частично. Отдать бы их матерям погибших ребят, так они же их быстро растерзают!

— Родителям-то не описали обстоятельства гибели?

— Нет. Если написать, они же до конца жизни не смогут спокойно пройти мимо любого газетного киоска…

Журналисты спокойно вернулись в Москву и опубликовали в газете рассказ о своих приключениях. Он несколько отличался от того, что мне докладывали по телефону ВЧ связи.

В нескольких местах России похоронены молодые парни, погибшие еще и потому, что не могли выстрелить в машину, на борту которой было написано: «Комсомольская правда».

СУДЬБА ГРОЗНЕНСКОГО КОТЛА

— Где сейчас находится казачий батальон?

— Что докладывает командир казачьего батальона?

— А Пуликовский? Всё перекрыл? Молодец!

В мерцающей разноцветными экранами компьютеров, дребезжащей сигналами многочисленных телефонов всевозможных закрытых связей штабной комнате десятки людей напряженно всматривались в расстеленные на огромном столе масштабные карты. В этот момент в московских кабинетах в шифровках и сообщениях телефонных докладов извивалась и кровоточила грозненская трагедия.

Эти сине-красные знаки и надписи поверх военно-картового зелено-коричневого разноцветья, как китайские иероглифы или математические формулы, ничего не значат для непосвященных. Но для военного человека, изучавшего тактику, они рассказывают о многом. В том числе о жизни и смерти. Военная карта, в зависимости от ситуации, может быть как приговором трибунала, так и единственным шансом спастись и победить. Но, самое главное, она очень много может объяснить.

Как назло, этот самый далекий казачий батальон, пробиваясь с жестокими боями на южных окраинах Грозного, никак не мог выйти на связь. Напряжение нарастало.

И вот, наконец, долгожданное сообщение: казачий батальон пробился на указанные позиции и твердо их удерживает. Неведомые непосвященным знаки наносятся на карту. Всеобщий вздох облегчения и радости.

— Смотри, что получилось! — генерал М. с неповторимо радостной улыбкой на лице повернулся ко мне. — Ну, как?

— Котел, копия сталинградского. Как в учебнике.

— Ты представляешь, до единого. Все лидеры сепаратистов. Басаев, Масхадов, Хаттаб. Все полевые командиры. Все их вооруженные формирования. Все они вползли в город. Даже из Знаменки, Шелковской, Ищерской. За пределами города ничего не осталось. Мышеловка захлопнулась. Один удар – и всё. Всё кончится.

Глядя на увлеченно счастливого, достигшего долгожданной цели и почувствовавшего бесспорную удачу генерала, я, к сожалению, не разделял его оптимизма.

Как военный человек, он, безусловно, был прав. Но, не будучи политтехнологом, не чувствовал усиления тех глубинных тектонических политических движений вокруг Чеченской республики, которые непреодолимо расшатывали почву под ногами военных. Однако первые признаки предстоящего политического землетрясения уже просматривались. Законспирированно надвигалось политическое цунами предательства. Но кому тогда это дано было просчитать?

— С военно-технической точки зрения вы абсолютно правы. При грамотно организованном блокировании и тех настроениях, которые сейчас царят в войсках, шансов вырваться из котла фактически нет. Никаких! Но ведь и они тоже на что-то рассчитывают. Значит только на политический и информационный прорыв.

— Какой прорыв! О чем ты говоришь? Мы же в миллиметре от их полного и сокрушительного разгрома!

— Скажу одно. У Пуликовского часа три. Если он не ударит, больше ему не дадут.

— Но они же сами попали в ловушку!

Не всякий отличный военный бывает сильным политиком. Но чаще всего военные проигрывают на информационных фронтах.

Вечером этого же дня, когда стало ясно, что судьба сепаратистов висит на волоске, средства массовой информации, словно по команде, сорвались с места. Внезапно вспомнили о людях, о которых многие издания вообще ни разу не вспоминали за все время конфликта. Образ нескольких безвестных русских старушек, якобы не услышавших предупреждения и не успевших покинуть город, чудесным образом переместился в центр внимания. Главным объектом массированной информационной атаки оказался так называемый «ультиматум Пуликовского». А вдруг все-таки окажется мирный житель, который не смог о нем узнать? А вдруг? А как можно быть таким бесчеловечным? А если кто-то погибнет?

Ну, как тут не откликнуться на гуманизм! Как не дать отпор кровожадному генералу, запретив ему применять артиллерию и авиацию. О боевиках, по странному стечению обстоятельств, никто не вспоминал.

В конце концов, наносить удар по городу запретили.

Боевики и их лидеры успешно спаслись.

Затем был Хасавюрт. И всё остальное.

— Лучше бы ты ошибся тогда! — сказал мне через несколько лет после этих событий уже ушедший в отставку генерал М.

В год шестидесятилетия Победы я снова вспомнил, как неслось на нас тогда мутное цунами предательства. А если бы во время сталинградского сражения вдруг сказали: в окружении у Паулюса, на захваченной фашистами территории оказалось несколько сот, а возможно, тысяч советских людей. Давайте разомкнем кольцо и отпустим Паулюса! Сколько бы еще шла война, когда и как бы она закончилась?

«ПРИВЕДИТЕ КО МНЕ Р.»

— Вы должны привести группу депутата Ковалева и Р. Без этого никаких действий дальше мы не предпринимаем! Группа Ковалева — это гарантия нашей безопасности!

Требование было очевидно ультимативным. Стоявший в палисаднике детского сада, расположенного прямо напротив кричащей женскими голосами и, как крыльями, размахивающей из окон белыми простынями буденновской больницы, представитель Басаева был абсолютно спокоен. Камуфляжная футболка плотно облегала спортивное тело. Черный берет с ичкерийским волком был лихо надвинут на глаза.

— Ваш Черномырдин приказал вам всё сделать так, как мы скажем.

Один из руководителей операции до хруста сжал пальцы в кулак и повернулся ко мне с совершенно белым от чудовищной обиды лицом. Его бойцы только что успешно взяли гараж, морг, «травму», «инфекцию», гинекологию и фактически загнали оставшуюся в живых группу из двух десятков террористов в середину корпуса. И вдруг эти телефонные переговоры. До бойцов, штурмовавших больницу и не смотревших, естественно, никаких телевизоров, «солдатским телеграфом» дошла только версия первой фразы: «Доброе утро, Шамиль Басаевич!».

— Ну, с группой Ковалева все ясно. Боятся без него, гады! Как только протащить его сюда, чтобы женщины, стоящие у оцепления, не разорвали правозащитничка? А вот Р. — это что такое? Ты знаешь?

— Не что, а кто. Это журналистка одной из восточноевропейских стран. Находится сейчас здесь. Видел ее вчера вечером у здания администрации города.

— А она-то им зачем нужна?

— Очевидно, тоже для поддержки. Мне-то что делать?

— Ну, ты инструкции из Москвы без меня хорошо слышал. Тащи ее сюда.

Без труда найдя Р. за милицейским оцеплением в месте, где толпилась основная группа журналистов, предлагаю пройти к больнице. В ответ — никакого удивления и расспросов. Как будто ждала приглашения. Явно ее уже кто-то предупредил, подумал я. Взяв с собой коллегу, она решительно двинулась по направлению к месту переговоров.

Минут через двадцать мы уже подходили к детскому саду.

То, что произошло дальше, буквально потрясло всех присутствующих. Первым делом журналистка бросилась на шею террористу и тепло его расцеловала. Было видно, что они отлично знают друг друга. Затем старые добрые знакомые отошли к забору из сетки, отделявшему детский сад от соседних домов.

А далее восточноевропейская журналистка четко начала докладывать информацию о происходящем вокруг больницы. Грамотно проанализированная политическая информация. Характеристика и прогноз (полностью подтвердившийся) освещения происходящего в средствах массовой информации. Военная обстановка вокруг больницы. Персоналии присутствующих на операции силовиков и их позиции. В результате получился исключительно четкий разведдоклад, исполненный, не стесняясь работающей рядом видеокамеры МВД России.

Трижды я пытался вмешаться, и столько же раз один из руководителей операции останавливал меня:

— Володя, тут уже не поможешь. И без нее тут уже почти всё сдали. Не она, так правозащитнички сейчас по прибытии всё подробно продублируют.

Вот такая была «журналистика» у входа в буденновскую больницу. Относится ли всё происходившее к исполнению профессионального долга? Если да, то тогда – что такое соучастие?

ПРЕДАТЕЛЬСТВОМ КОМАНДУЮТ ДРУГИЕ

Текст официального сообщения для прессы я написал на страничках своего рабочего блокнота. Они, к счастью, сохранились.

«С 7.50 до 9.10 в Оперативном штабе МВД России состоялся очередной этап переговоров. Министр внутренних дел России В.Ф. Ерин изложил условия предоставления автотранспорта, передвижения и сопровождения террористов. Участвовавший в переговорах представитель террористов с вариантом предложений в сопровождении начальника УВД Ставропольского края В. Медведицкого направился в здание больницы для их согласования. В ходе переговоров два российских сапера осмотрели здание больницы».

То, что автобусов запланировано шесть и посадка будет осуществляться, разбившись на равные части, — об этом скажем потом, после дополнительного согласования в больнице.

Журналистский табор у оцепления шумел, как растревоженный осиный улей. Информация о переговорах не очень-то и интересовала большинство присутствующих. Все они бодро записывались сопровождать Басаева. О результатах разговора последнего с Черномырдиным здесь знали намного лучше, чем мы у входа в больницу.

На момент моего появления в списках желающих насчитывалось уже 76 человек. Большинство — иностранцы. Настроение — как будто бы собрались в слабоэкстремальную туристическую поездку по экзотическим местам. Во дворе больницы разлагались трупы расстрелянных больных, город хоронил погибших, но здесь царило довольно легкомысленное настроение.

Разговор начался с постановки условий. Федеральная сторона обязана предоставить официальные гарантии, что каких-либо действий против террористов предприниматься не будет. Каждый присутствующий получает статус международного наблюдателя. Никто из журналистов не подписывает никаких бумаг. В каждом автобусе обязательно находится российский офицер. Говорю о том, что среди террористов раненые, некоторые крутят в руках гранаты, чека взрывателя на которых порой держится на одном честном слове, все оружие заряжено и вовсе не поставлено на предохранитель, что дорога горная и сама по себе очень опасная. Наблюдаю некоторую смену радужного настроения. Главное требование журналистов — полная гарантия их безопасности со стороны российских властей. От Басаева никто и ничего не просит.

Данное решение не входит в мою компетенцию. Возвращаюсь в Оперативный штаб, а точнее — во дворик детского сада, расположенного напротив больницы. Генерал МВД, руководивший операцией, сидит на ящике от гранатометных выстрелов, прислонившись спиной к стене. Вокруг него хрипят на разные голоса шесть или семь ничего не понимающих в происходящем радиостанций. Первый вопрос, естественно, к нему: что делать с журналистским ультиматумом?

— Ты знаешь — я командую операцией. Предательством командуют другие.

И он окинул меня абсолютно ясным взглядом человека, о котором нельзя было сказать, что он не спит уже трое суток.

За час до этого, резко выйдя из неприметного «жигуленка», в котором размещался засекреченный пункт правительственной связи, он напряженно выпрямился и сказал:

— Товарищ министр, я только что подал в отставку. И в этом балагане участия принимать просто не могу. А Черномырдина вашего я послал…

Определение статуса сопровождающих журналистов оказалось очень непростой задачей. В том числе и юридической.

Наверное, не случайно, что во всех тюремных песнях о прокурорах поется совсем не так, как о милиционерах. Есть все-таки особая, прокурорская точка зрения на мир, и поспорить с ней очень трудно. Первый заместитель Генерального прокурора России весьма разумно поставил вопрос об обосновании присутствия журналистов в автобусах с террористами. Через несколько лет, когда корреспондента Андрея Бабицкого передали одной из сторон, сразу встал вопрос об обосновании передачи. В Буденновске он тогда, кроме прокуратуры, никого не занимал.

С согласованной позицией я вернулся в журналистский табор. Как только стало ясно, что наскок не пройдет, абсолютных гарантий безопасности со стороны российских властей не будет и потребуется подписать определенную бумагу, количество желающих прокатиться начало убывать прямо на глазах. Моментально отсеялись все иностранцы, как и некоторые наиболее активные россияне.

Для юридического обоснования попадания в автобусы требовалась та самая расписка. Времени не было, и я написал ее от руки у бронемашины оцепления, в присутствии отъезжающих. Документ этот оказался предметом всевозможных спекуляций. На разных каналах потом многократно демонстрировали какие-то расписки непонятного происхождения, не рукописные, без подписей, отпечатанные то ли провокаторами, то ли доброжелателями, что в этих условиях было одно и то же.

Поскольку за посадку журналистов в автобусы отвечал персонально я, и находились там только те, кто расписался именно в моем тексте, хотел бы прекратить всякие спекуляции на эту тему. Дословно там было написано следующее: «Согласен добровольно сопроводить группу Ш. Басаева без предварительных условий и осознаю ответственность за принятое решение». Именно под этим текстом стояло двенадцать подписей тех, кто действительно поехал в автобусах с заложниками.

Однако одно условие продолжало тиражироваться неуклонно: обязательное присутствие российских офицеров в автобусах. А поскольку спецназ боевики в машину не посадят, значит речь может идти только о руководителях.

Очень много успел сделать для решения возникавших тогда в городе вопросов первый заместитель министра национальной политики России Андрей Григорьевич Черненко. Талант журналиста, много лет проработавшего в печати, удивительно гармонично сочетался в нем с твердостью силовика-государственника, стремящегося реально спасти людей.

Корреспондент одной из российских газет в оранжевой футболке с живописными грязевыми разводами, с лицом, хранившим следы многочисленных искушений, увидев нас, надрываясь, закричал из-за ограждения:

— Генерал Черненко, полковник Ворожцов! Если вы не трусы — садитесь в автобусы!

Вчера вечером, в связи с трагически случайной гибелью российской журналистки, он так же истошно орал у здания администрации города:

— Ерин — убийца!

Для захвативших больницу басаевцев у него подобных слов и оценок, конечно, не нашлось.

Кричавшему «оранжевофутболочнику» было невдомек, что мы уже обратились с предложением сопровождать журналистов в автобусах. Было заметно, что в связи с этой просьбой у боевиков возникло некоторое замешательство. Они пошли советоваться в больницу. Вышедший после совещания «большой» Асламбек был непреклонен:

— Никаких военных. В автобусах поедут только депутаты и журналисты. Это гарантия нашей безопасности. Плюс заложники, «изъявившие» желание ехать в Чечню.

Никакие уговоры не помогали.

Совместными усилиями, наконец-то, удалось согласовать все организационные вопросы, и я повел заметно поредевшую журналистскую группу, оставшихся «двенадцать смелых», к боевикам.

Довольно много времени заняли размещение и рассадка. Пожав руку каждому садившемуся, я уже почти отошел от машин, как ко мне неожиданно бросился Виктор Кузнецов, с которым мы были хорошо знакомы еще по его «дотелевизионной» жизни.

— Что случилось?

— У нас сломалась камера. Сделать что-то невозможно. Ужасно жаль. Мы все равно едем. Отдай, пожалуйста, камеру ребятам, которые остались здесь.

Мы обнялись, и он побежал обратно к заложникам.

Сигнал, и колонна тронулась. Зашторенные окна, зеленые повязки, торчащие стволы автоматов и объективы журналистской аппаратуры. Пыль. Толпа людей бросается к освобожденной больнице.

Андрей Черненко напряженно посмотрел на уходящие автобусы, примкнувший к ним рефрижератор с телами погибших боевиков, снова на журналистов, выглядывающих из окон.

— А ты знаешь, Володя, — вдруг сказал он. — Если с ними что-нибудь случится, мы этого себе никогда не простим…

Черненко направился в Оперативный штаб, а я пошел относить видеокамеру представителям телеканала. Увидев меня издалека, явно не собиравшаяся сопровождать заложников оранжевая футболка, обильно пропитавшаяся потом и успевшая добавить новых грязно-серых разводов, вдруг резко ожила и истошно заголосила:

— Ага, полковник Ворожцов! Испугались вместе с генералом Черненко! Не поехали, не поехали!

Естественно, я не стал пересказывать ему слова Андрея Григорьевича. Убежден, что он просто не понял бы их сущности.

Через несколько лет после буденновских событий и Хасавюрта, в перерыве официальных переговоров я разговорился о былом с представителями силовых подразделений Масхадова. Один из самых одиозных ичкерийских лидеров был очень откровенен.

— Ты знаешь, — говорил он, — мы тогда (после Буденновска) в Назрань приехали. Р. (один из руководителей Ингушетии) нас угощает, мясо подкладывает, а мы по зелени соскучились. Мясо было, а вот хлеба и зелени не было. Мы когда в этом вагончике сидели, то решали, кто и что делать будет. Кто в Грузию будет уходить, кто с собой покончит, когда ваши подойдут. Сдаваться никто не собирался. Да вы бы и не брали. И тогда Шамиль собрал самых оставшихся и пошел на Минводы, чтобы захватить самолет и хоть что-то сделать. Умирать, так с музыкой! А вот видишь, что получилось.

Результаты переговоров, в том числе и информацию об этой беседе, как положено, я изложил в проекте специальной докладной, идущей по так называемой большой рассылке ведущим руководителям государства. Для подписи документ докладывается министру.

Министр внимательно читал текст, очевидно соглашаясь с его содержанием. Копия лежала передо мной. Вдруг ручка первого лица замерла как раз на том месте, где говорилось о происходившем за два дня до Буденновска. Он внимательно перечитывает фразу за фразой несколько раз подряд.

— Товарищ министр, может быть, этот фрагмент убрать из текста?

— Нет. Ни в коем случае. Пусть Степаныч почитает, что он натворил тогда.

ХВАТИТ ОТСИЖИВАТЬСЯ В ОКОПАХ!

Прибывший из Новосибирского высшего военного командного училища майор Владимир Б. как никто подходил для данной работы. Педагог по образованию, преподаватель педагогики в училище, он, благодаря каким-то невероятным личностным качествам, всегда умел находить взаимопонимание, беседуя с солдатскими матерями. Пару раз побывав в моздокском кинотеатре «Мир», месте их постоянного сбора, я сам убедился в невообразимой сложности решаемой задачи.

На моих глазах буквально обезумевшая, насмотревшаяся телевизионных репортажей, истошно кричавшая солдатская мать с отчаянной злостью фактически отрывала у него рукав форменной куртки. А он спокойно продолжал объяснять ей, что на этом участке боевых действий вообще не было, и потерь тоже. Потом как бы между прочим сообщил, что здесь расположено представительство Главного командования внутренних войск МВД России, а сотрудники Министерства обороны, где, собственно, и служит ее сын, находятся в другом конце коридора. Затем как-то совершенно внешне незаметно взял и, никого не привлекая, фактически в частном порядке сам разобрался с ее совсем не хитрым вопросом.

С какой-то немецкой аккуратностью он организовал прекрасный учет всех обратившихся, разработал многочисленные таблицы и схемы. По ночам, когда линии связи были посвободнее, организовывал телефонные переговоры матерей с детьми, многое объяснял, разъяснял. В общем, стал своего рода символом, неотъемлемой частью целого материнского мира под названием «Мир». Понимая все значение и невероятную психологическую сложность его работы, мы как могли поддерживали коллегу и даже подкармливали его только что тогда появившимися и очень дефицитными спонсорскими быстрорастворимыми витаминами, которыми нас милостиво одаривал начмед, также ранее служивший в Новосибирском училище.

Поэтому мы не могли не удивиться, увидев нашего майора с вещмешком, автоматом, внимательно, все с той же дотошливостью, с какой он работал с матерями, изучающего с офицером-оператором, направленцем одной из оперативных групп, обстановку в его секторе ответственности.

— Володя, что случилось, ты куда собрался?

— Сегодня вылетаю в… (следует наименование полка).

— Часть боевая. Действует на острие. Командир толковый. Коллектив хороший. А как же твои матери? Что они без тебя делать-то будут?

— Приказано вылетать срочно. Даже дела новым офицерам сдаю через Петра А. (коллегу по Новосибирскому училищу). Они прибудут только послезавтра — вылет из Чкаловска откладывается.

Искренне пожелав удачи убывающему «туда», я дал ему свою машину, чтобы добросить его до вертолетной площадки. Вещевики подарили Володе комплект камуфляжа, и, сменив носимую им все это время одноцветную «пещанку» на настоящую «боевую» форму, он убыл к новому месту службы.

Вечером, за ужином один из офицеров штаба быстро разъяснил мне внешне не понятную ситуацию: почему офицер так срочно вылетел.

— Что там такое случилось в полку?

— В полку, слава Богу, все нормально. Но ты же слышал, что к нам прилетают двое из Академии. И знаешь, чьи они дети!

— Знаком с ними лично. Отличные, боевые ребята, уже побывавшие не раз сам знаешь где. Рвутся в бой.

— Это твоя, нормальная логика. А ты представь, что думает К.! А вдруг что с ними случится? Они этого еще не знают, но по прибытии размещаются в Моздоке, получают приказ и заступают на службу в кинотеатр. Ну, а Володю как простого сибиряка — в бой.

— Ты знаешь, Володя от передовой не бегал, он сам туда давно рвался. Но уж очень трудно его здесь заменить, особенно после того, что он уже успел сделать.

Для офицера, прослужившего несколько лет в военном училище и по-человечески относившегося к курсантам, нет никакой проблемы оказаться в любой из частей внутренних войск. От лейтенанта до командира — почти все хорошо знакомые тебе люди. Тем более, когда прибыл такой яркий человек, как Владимир Б.! Дружный коллектив сразу принял его в свой круг. Бои шли своей чередой. Моздок жил своей суматошной жизнью.

Сильна формальная логика бюрократического мышления. Но диалектическая логика жизни иногда преподносит самые невероятные сюрпризы.

Через две с небольшим недели внезапно в штабе мы снова увидели нашего посуровевшего коллегу, украшенного заслуженной боевой бородой.

— Володя, ты какими судьбами здесь? Почему не в полку?

— Вернули назад. Сказали, что я отсиживаюсь в окопах!

— Кто сказал?

— К.!

— Он что, рехнулся?

— Я перевязывал солдата. Подползает посыльный. Товарищ майор, вас срочно вызывают на КП к телефону. Генерал К. Прибываю. У нас позавчера был случайный выстрел. Ночной снайпер не извлек ночью патрон из патронника. Днем при чистке оружия он подранил соседа, чистившего рядом свой автомат. Думаю, насчет ЧП вызвали.

— И что?

— Беру трубку. Докладываю. А мне: «Товарищ Б.! Вам не надоело отсиживаться в окопах?» — «В каком смысле, товарищ генерал?» — «Да, товарищ майор! Явно засиделись вы в окопах! Достаточно! Хватит в них отсиживаться! Сдавайте свои дела майору Л. Через два часа за вами придет вертолет. Возвращайтесь в Моздок и немедленно приступайте к работе с солдатскими матерями!».

Вечером он действительно снова старательно внимал и что-то объяснял плачущим просительницам. Его боевой вид сразу снимал все вопросы о возможном тыловом существовании. Тем более оказалось, что две матери приехали как раз к солдатам того самого полка, откуда только что вернулся майор Б. Авторитет Володи взлетел на недосягаемую высоту. Жизнь кинотеатра «Мир» вернулась в отлаженное ранее русло.

ИМ ЭТОГО НИКОГДА НЕ ПОНЯТЬ…

Запаздывая к началу мероприятия, я неожиданно оказался почти в первом ряду, напротив председательствующего.

Известный французский правозащитник с повышенной внутренней экзальтацией открывал конференцию. Весь его облик являл собой странный симбиоз образа религиозного фанатика с одним из героев «Бесов» Достоевского. Говорил он так быстро, что переводчики то ли не успевали за его обличительством, то ли, изрядно подустав, не особенно старались дотошно воспроизводить несуразный набор штампов.

Наверное, моя эмоциональная реакция на первые слова председательствующего слишком наглядно отразилась на моем лице. Обнаружив столь явное проявление отношения к сказанному и то, что его понимают без переводчика, выступающий, гневно сверкая глазами, как показалось, продолжил выступать, обращаясь к наглядно проявившемуся противнику и всё более ужесточая оценки.

Да, благими намерениями вымощена дорога в логово террористической преисподней, подумал я тогда. Это же надо так загибать!

Но тут речь оратора достигла своего апогея. Фразы как бы нагоняли и ударяли друг друга. «Русские ненавидят чеченцев за их свободолюбие». «Чеченский народ сознательно и целенаправленно уничтожается российскими властями».

За несколько дней до этого разнузданного мероприятия умер Сайпутдин Висаитов. Умный, добрый, духовно сильный, искренне любивший чеченский народ, гостеприимный, верный слову и дружбе человек. Сайпи — звали его друзья.

Умер внезапно — не выдержало сердце.

Для десятков людей — русских, украинцев, белорусов, евреев, татар и даже немцев, разбросанных сейчас по многим суверенным республикам бывшего СССР, — всех, до кого смогла дозвониться неугомонная супруга одного из лучших его московских друзей, известного писателя и полковника милиции, это было настоящим горем.

Скорбела и вся моя семья.

Сайпутдин Висаитов был сыном Героя Советского Союза Мовлида Алероевича Висаитова. Начавший боевые действия в июне 1941 года, он уже в июле того же года за бои на Западной Украине был награжден орденом Красного Знамени. В 1945 году командир 28-го гвардейского кавалерийского полка 6-й гвардейской кавалерийской дивизии гвардии подполковник М.А. Висаитов со своим полком первым прорвался к Эльбе и первым встретился с американскими войсками.

Президент США Гарри Трумэн наградил советского офицера, чеченца по национальности, высшим американским орденом — «Легион чести».

Висаитовы с самого начала не поддержали Дудаева и его сподвижников, ко многим из которых они не испытывали ни доверия, ни уважения.

— Не той дорогой идете. Вы приведете беду в нашу республику. Но самое страшное вы совершите, если чеченец начнет стрелять в чеченца!

Все это было сказано еще в 1991 году.

А в 1993-м, приехав с семьей на дачу к нашим друзьям на шашлыки, Сайпутдин Висаитов, прекрасно зная республику и ее людей, дал уникальный по предвидению прогноз развития ситуации в Чечне и вокруг нее. Все, что было дальше, на годы вперед предсказал мудрый чеченский Нострадамус.

К великому сожалению, он не был востребован властями, хотя мы неоднократно обращали внимание многочисленных чеченских руководителей на этого действительно талантливого человека. Сколько же таких людей, замечательных чеченцев, по тем или иным причинам оказались невостребованными Россией! Конечно же, они не кричали о себе на каждом перекрестке перед объективами иностранных видеокамер. У них и их родов было достаточно чувства гордости и собственного достоинства. Их слова по сущности своей были слышны посвященным, будучи произнесены размеренно мудро и негромко.

Смотрю на фотографии из старого журнала. Май 1945 года. Эльба. Очкастый американский генерал Боллинг, больше похожий на школьного учителя, вручает бравому советскому гвардии подполковнику, чеченцу по национальности, орден «Легион чести».

Интересно, много ли вообще его кавалеров принадлежит этому известному кавказскому народу?

Еще одна фотография. Лето 1989 года. Многочисленная семья Висаитовых на улице Грозного. К сожалению, некоторых из них уже нет в живых.

Прошло уже немало лет после той самой конференции со страстно обличающим российские власти французским ведущим во главе.

К шестидесятилетию Великой Победы появилось много публикаций. Немало прочитал материалов в иностранной прессе, где, наряду с темой России и победы в 1945 году, в разных контекстах упоминалась Чечня. Но никто из журналистов США не вспомнил о человеке, имевшем степень легионера ордена «Легион чести». Советского, чеченского и американского (!) героя.

Много и несправедливо страдавший, он завещал детям и внукам быть только вместе с Россией, а чеченцам ни в коем случае не воевать друг с другом. Наверное, и поэтому тоже Висаитовы младшие сейчас служат в чеченской милиции.

Образ этой семьи, конечно, никак не совпадал с убогими схемами фанатствующего французского «правозащитника».

Дома я рассказал о прошедшем мероприятии и звучавших на нем «перлах» супруге, глубоко и искренне переживавшей безвременную смерть нашего замечательного Сайпи. Ответ был как всегда по-женски мудр:

— Им этого… никогда не понять!

ЗМЕЙ-ИСКУСИТЕЛЬ, ИЛИ ВСЕ ЖУРНАЛИСТЫ ДЕЛАЮТ ЭТО

Празднование юбилея одного из известнейших факультетов журналистики в стране было в самом разгаре. Бессменный декан произносил речь со сцены легендарного театра. И вдруг одна из фраз словно незримо поделила вроде бы нерушимо объединенный счастливыми воспоминаниями молодости зал на две части.

— Назначение журналиста состоит в том, чтобы противостоять власти.

Как же так? Всегда думал, что назначение демократической журналистики состоит в том, чтобы противостоять злу, насилию, несправедливости.

Да, нередко государство, власть бывают не правы. Но когда они, пусть неуклюже и неумело, борются со злом, насилием, терроризмом, то противостоять в этой ситуации власти — значит реально становиться на сторону убийц. В этом ли все-таки состоит назначение журналиста? Сомневаюсь.

Считал и считаю, что воспитывать будущего журналиста на противостоянии власти — это больше, чем ошибка. Это — преступление. И перед ним самим, и перед всем обществом.

Есть настоящий журналист, объективно информирующий о происходящем. Но есть и «публицист», активно использующий свою журналистскую профессию (то есть фактически служебное положение) для навязчивой пропаганды своей идеологической и политической позиции.И, конечно, существует хорошо известное многообразие всевозможных коррупционеров в средствах массовой информации, «оборотней от журналистики». Сколько же их: от простого «джинсующего щипача», берущего сотню-другую долларов за заказной кадр или фразу в эфире, до высокопрофессиональнейших и высокооплачиваемших, известных на всю страну телевизионных киллеров.

Свобода слова — это не собственность и даже не завоевание журналистов. Она есть достояние всего общества.

Свобода слова не означает возможность представителя средств массовой информации вещать все, что вздумается, или то, что им заказали. Это прежде всего возможность общества, различных классов, социальных групп, этносов и отдельной личности выразить, донести до других свое, социально значимое мнение.

Конечно, бывают ситуации, когда очень трудно отличить истину от лжи. Есть призыв к миру и призыв к войне. Но иногда вдруг появляется и начинает очень громко звучать дьявольски изощренный, ловко обманывающий призыв якобы к миру. Обычно он так ярок и доходчив: ну как не откликнуться на неотразимо трогательную беззащитность!

И только немногие способны вовремя увидеть, как внешне благими призывами бесовски порождается и неотвратимо множится намного более страшное кровопролитие. Страшна своей лукавостью людоедская кровожадность некоторых сиреноголосых правозащитников.

Оборотни от правозащитничества и миротворчества исключительно опасны и трудно отличимы от подлинных гуманистов. Но есть все-таки один неизменный критерий. Вся энергия их критики обычно обрушивается только на правую сторону конфликта, страдающую от сил зла. Эта предвзятость, как каинова печать, не смываема и не прикрываема никаким «пиар-камуфляжем».

Духовная бесовщина всегда опасна.

Змей-искуситель, удобно расположившись на развесистых ветвях дерева власти, с которых сам весьма успешно питается, вкрадчиво нашептывает юной, невинной и неискушенной журналистской душе:

— Укуси власть, укуси! Все журналисты делают это! Ра-а-айское наслаждение!

Устоять очень трудно. Дорога-то торная. Сколько по ней идут. Каждый своим примером свидетельствует: делай, как я, будешь понят в коллективе и благополучен. А кто не с нами — тот изгой. Шаг, другой, третий… и ты уже необратимо катишься в информационную преисподнюю.

А вот что дальше? Коллективный сон разума?

Наверное, действительно сладостно это дьявольское искушение: «поедать» нередко неуклюжую и беспомощную власть, чаще всего не неся за содеянное никакой ответственности.

Но за всякое искушение рано или поздно приходится платить. Иногда очень дорогую цену.

Но нельзя подняться над схваткой, если схватка идет в твоей душе!

Русская предреволюционная интеллигенция дорого заплатила за союз с дьяволом: как на Соловках, так и в душных и грязных подсобках парижских кафе.

Но искушение вновь и вновь подвигает к деяниям.

Нужно ли критиковать власть? Безусловно!

Но нужно ли и можно ли быть объективным в этой критике? Казалось бы, ответ очевиден для незамутненного сознания.

Сам, находясь на государственной службе, сталкивался с самыми разными людьми. Но мне, наверное, повезло. Среди руководителей за тридцать лет попадались яркие, сильные личности, очень профессиональные и интересные люди, яркие звезды на небосводе российской политики, общение с которыми было очень поучительным, и всем им я искренне благодарен за уникальную жизненную школу.

По иронии судьбы, видимо, в наказание за все предшествовавшие подарки, на последней службе она «преподнесла» мне в качестве начальника настоящего гориллоподобного андроида, но обижаться на всю власть за это было бы просто глупо.

Во многих ведомствах гораздо больше мне встречалось умных, по-настоящему порядочных людей, истинных профессионалов, подлинных патриотов, а иногда и фанатиков своего дела. Видел, как они проявляли и тихое бюрократическое мужество, отказываясь визировать «вредительский» документ, и настоящий героизм, отчаянно бросаясь под пули ради спасения людей, идя на самые невероятные испытания, рискуя жизнью, а иногда и теряя ее.

Противостоять им — значит поступать просто чудовищно. Бесстыдно даже лишать их информационной поддержки, не сообщать об их усилиях и трудностях людям. Проблема власти не только и не столько в ее закрытости. Очень важно суметь подняться до реального, а не спекулятивного уровня ее проблем. Чтобы правдиво и некрикливо говорить, а не облыжно критиковать власть, необходимо очень редкое сочетание жизненной мудрости, журналистского профессионализма, творческого потенциала и гражданского мужества. Как же редко оно встречается!

Как-то на хваленой американской дороге, где-то между Алабамой и Луизианой, мой сопровождающий повторил слова, которые однажды я уже слышал в России. «В США существуют две «священные коровы», до которых нельзя «дотрагиваться»: это полицейский и журналист. Полицейский — потому что это закон, а закон есть опора общества. Журналист — потому что он напрямую связан со свободой слова, а это вторая опора общества. Пусть попробует кто-то в Америке пальцем тронуть, я не говорю о том, чтобы убить полицейского. Сделают всё, чтобы его обязательно найти. И получит он по полной! Но не дай Бог тебе беспричинно тронуть и журналиста. Железный каток корпоративной солидарности прокатится так, что от тебя мало что останется. Поэтому здесь с ними стараются никак не связываться».

Две коровы, подумал я. Две колонны, два столпа, две ноги. Вот в чем дело! Здесь одинаково оберегают власть, закон, их носителей — и свободу слова и ее носителей. Когда же неприкасаемым остается только один столп, который усиленно разрушает другой, общество из уверенно бегущего и стоящего на двух ногах превращается в инвалидную команду, которая уж точно далеко не убежит. Оставшаяся в одиночестве неприкосновенной «нога» фактически неизбежно пожирает самою себя.

Относись к другим так, как хочешь, чтобы они относились к тебе…

Кто и когда мудро обратится к этим жизненно важным вопросам?

Когда на прошедшем недавно в Москве всемирном газетном конгрессе вместо того, чтобы именно здесь, в России, действительно серьезно говорить об общественной опасности ложной журналистской позиции и социальной ответственности газетчика, снова примитивно забубнили о «притеснении» свободы слова, стало ясно — реального обсуждения проблем не будет. Будет фальшивое торжество истертых штампов и стереотипов.

Гарантией прав человека и гражданина является твердая государственная власть — в этом был один из основных принципов Великой французской революции.

На самом деле очень легко писать о грехе, преступнике, подлеце. Гораздо тяжелее — о рядовом труженике, на котором, зачастую, вся Россия и держится. О его негромких, неоцененных, но абсолютно необходимых для сохранения нашей духовности качествах. О Государственнике с большой буквы, реальном гаранте свободы слова.

По каким-то законам природы сорняки всегда растут намного активнее ценных растений. Но надо ли из-за этого воспевать сорняки?

Только Бог нам дарует.

Дьявол… в долг отдает.

Кому служить будем, коллеги?

(Окончание следует).